Книга Принцип неизбежности, страница 38 – Алина Аркади

И пока я жду своей участи, Глок делает два шага назад, а затем ещё и ещё, оказываясь у окна.

— Я должен был понять, – почёсывает затылок, издав нечто среднее между рыком и стоном. – Слишком знакомый взгляд… Редкий цвет, никогда больше не видел такого. Да и Чайник… – обернувшись, цепляется взглядом. – Он должен Островскому. Все знают. Тебе он, конечно же, не отказал. Именно тебе. Ты фамилию назвала, так? Поэтому он принял?

— Да, – выдавливаю с надломом, наконец, имея возможность дышать.

— А я-то подумал… – трёт лицо ладонями, сводя пальцы на переносице и тряся головой, словно стремится избавиться от мысли, которая тревожила его последние дни. – Права ты оказалась, – грустно ухмыляется, – сдох бы я без твоей помощи.

— Значит, это был не твой день, чтобы умереть.

— Ещё скажи судьба, – возвращается к дивану, чтобы занять место перед компьютером. – Только девочки свято верят во всю эту хуйню. Сюда иди, – зовёт не оборачиваясь, уверенный, что не посмею ослушаться, – поясни, что означают остальные цифры. – Стою, не решаясь приблизиться, потому что пока не поняла, как Глок относится к отцу и чем мне грозит его прозрение. Проходит минута, когда, не увидев моё тело рядом, бросает на меня взгляд. – Иди, не бойся. Не трону. Теперь точно. Только не дочь Островского. Жить хочу.

В этих нескольких фразах проскакивает благоговение, граничащее со страхом, поэтому иду на зов и присаживаюсь рядом, чтобы видеть монитор.

— Откуда ты знаешь папу? Тебе тридцать семь, а он покинул Россию двадцать лет назад. Ты был мальчишкой…

— Я был подростком, когда Константин Сергеевич помог мне. Словом. А позже делом. Вот только, – окидывает озадаченным взглядом, – я слышал, что все дочери Парето блондинки.

— А, это… Решила имидж сменить. Сейчас…

Бросаюсь к телефону, который набрал заряд, и открываю первое попавшееся фото, показывая Глоку. Я запечатлена с Барни за два дня до моего отъезда в Россию. Почти утыкается носом в экран, разглядывая картинку.

— Что за хер? – переворачивает телефон, сжимая края до побелевших костяшек на руках и имея в виду Барнаби.

— Жених.

— Нерусский?

— Венгр. Папа против, чтобы я связала свою жизнь с кем-то похожим на мужа сестры.

— Мужа сестры… – вторит в унисон. – Ярый, что ли? – киваю, удивляясь, что он знаком с Гришей, и в ту же секунду радуюсь, потому что могу узнать о нём больше через кого-то. – Помню-помню, соседняя область год шумела: дочь Островского вальнула Звона, спасая своего мужика. И если к этому моменту все немного расслабились в булках, решив, что Парето никогда не появится на горизонте, то после эти самые булки сжали с удвоенной силой. Осознали, что Островский родил четверых себе подобных.

— Тася ему неродная.

— Но растил он её сызмальства. Считай, Островская. Как ты там сказала? «Как собачка рождается собачкой». Только в её случае собачку он делал долго и методично. Смогла же она завалить жирного ублюдка? Значит, его старания не прошли даром.

— Ты так просто об этом говоришь…

— Об убийстве?

— Да.

— Прижмёт, и ты сделаешь.

— Никогда! – выкрикиваю в сердцах, неоднократно примерявшая на себя ситуацию сестры.

— Не стоит говорить: «Я бы никогда так не сделала». Жизнь может заставить совершить нечто более худшее.

Его взгляд, ползающий по моему лицу, просто кричит, что когда-то в его жизни случилось это самое «никогда», и, возможно, он до сих пор за него расплачивается.