Книга За раскатами грома, страница 82 – Мария Горная

Когда мы проходили мимо сцены, я невольно посмотрела вниз.

Крота уже не было видно. Только люди возле носилок двигались к выходу.

Я поймала себя на том, что не чувствую ни радости, ни жалости.

Ничего.

Пустое место внутри, где раньше, наверное, должна была быть ненависть.

Может, это и была свобода. Не простить. Не забыть. Просто перестать отдавать человеку место внутри себя.

У главного выхода нас встретил холодный воздух.

Я вдохнула слишком глубоко и закашлялась. Влажность, дождь, запах мокрого асфальта, бензина, мигалок, чужих курток и дешёвого кофе из какого-то стаканчика — всё смешалось в один резкий, живой запах.

Снаружи было слишком светло.

Синие и красные вспышки мигалок отражались в лужах. Возле ворот стояли машины полиции, скорая, несколько чёрных внедорожников Константинова. За оцеплением собирались люди. Кто-то снимал на телефон. Кто-то пытался понять, что произошло. Кто-то просто смотрел, потому что чужая беда всегда собирает зрителей.

Паша поставил меня на землю только возле машины скорой помощи.

Фельдшер сразу подошла ко мне.

— Садитесь.

— Я врач, — сказала я автоматически.

Женщина посмотрела на меня без малейшего впечатления.

— Поздравляю. Садитесь.

Паша отвернулся, но я заметила, как у него дрогнул уголок губ.

— Предатель, — сказала я.

— Не спорю с профессионалами.

— Я тоже профессионал.

— Сейчас ты пациент.

Это было низко.

Я села. Фельдшер осмотрела губу, посветила в глаза, потрогала колено. Я отвечала на вопросы машинально: имя, возраст, дата, где нахожусь. На вопрос, теряла ли сознание, я ответила «нет» слишком быстро, и фельдшер подозрительно прищурилась.

Паша стоял рядом, скрестив руки на груди.

— Ты хуже любого заведующего, — сказала я ему.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

— Я понял.

Фельдшер переключилась на него.

— Теперь вы.

— Я в порядке.

Я повернула голову.

— Садись.

Паша посмотрел на меня.

— Что?

— Садись.

— Маша.

— Павел.

Он замолчал.

Фельдшер деликатно отвернулась, но я была уверена, что она улыбается.

Паша сел рядом со мной на край машины скорой. Его осматривали молча, а он терпел так, будто это было боевое ранение, а не обработка сбитых костяшек. Когда фельдшер коснулась его запястья, он едва заметно напрягся.

— Болит? — спросила она.

— Нет.

— Врёт, — сказала я.

Паша медленно повернул ко мне голову.

— Ты решила сегодня умереть окончательно?

— Нет. Сегодня я решила жить и портить тебе нервы.

Он посмотрел на меня несколько секунд. Потом тихо сказал:

— Это подходит.

И почему-то от этих двух слов у меня защипало глаза.

Я отвернулась.

Не вовремя.

Совсем не вовремя.

Но тело, видимо, решило, что сейчас можно. Опасность прошла, ствол у виска исчез, Крот лежит на носилках, Паша рядом. Значит, можно развалиться.

Я закрыла лицо руками.

— Маша? — голос Паши изменился мгновенно.

— Всё нормально.

— Нет.

— Паша, не надо.

Он сел ближе, осторожно убрал мои руки от лица.

— Смотри на меня.

— Я устала.

— Я знаю.

— Нет, — я покачала головой. — Ты не знаешь. Я так устала бояться. Так устала решать, кого надо спасать. Так устала быть виноватой за всё, что делают другие люди.

Голос сорвался.

Я уже не могла остановиться.

— Он написал про Нику, и я сразу поверила. Я знала, что не похоже на нее, я знала что на другом конце трубки он. Но я всё равно поехала, потому что в голове была только одна мысль: если я не поеду, пострадает лучшая подруга, а у нее ребенок. И всё. Всё остальное выключилось. Ты, я, здравый смысл. Всё.