Книга За раскатами грома, страница 79 – Мария Горная

Паша побледнел, но не отпустил.

— Дай вторую руку.

— Зачем? — Саша усмехнулся. — Чтобы ты опять всех спас? Поздно.

— Крот!

— Я хотел, чтобы ты смотрел, как всё рушится, — прошептал он. — Чтобы понял, как это: потерять того, кто стал смыслом.

— Ты сам её потерял, — сказала я.

Саша перевёл взгляд на меня.

— Что?

— Дашу. Ты потерял её не из-за Паши. Ты потерял её, когда решил, что имеешь право использовать её боль.

На секунду в его глазах мелькнуло что-то живое. Потом исчезло.

— Тогда смотрите, — сказал он тихо.

— Нет! — крикнул Паша, поняв раньше меня.

Саша разжал пальцы.

Паша попытался удержать его сильнее, но рука Саши выскользнула. На секунду их пальцы ещё сцеплялись, потом сорвались.

Крот упал вниз.

Звук удара был коротким.

Глухим.

И очень настоящим.

Я застыла. Паша остался на колене, вытянув руку в пустоту. Несколько секунд никто не двигался. Потом снаружи раздались голоса. Мужские. Резкие. Команды. Топот. Где-то хлопнула дверь. Люди Константинова. Или полиция. Или все сразу.

Я не могла отвести взгляд от Паши. Он медленно опустил руку, потом повернулся ко мне.

В его глазах не было победы.

Только ужас.

— Я пытался, — сказал он тихо.

У меня дрогнул подбородок.

Я пошла к нему, не чувствуя ног.

— Я видела.

— Маша…

— Я видела, Паша.

Он смотрел на меня так, будто именно эти слова сейчас решали, сможет ли он остаться на поверхности.

Я опустилась рядом с ним на колени и обняла.

Сначала он не двигался.

Потом резко прижал меня к себе так крепко, будто я тоже могла сорваться в темноту, если он ослабит руки.

— Не уходи больше одна, — сказал он мне в волосы.

Голос у него был хриплый. Сорванный.

Я закрыла глаза.

— Не уйду.

И впервые это было не обещание, сказанное из страха.

Это было решение.

Снизу кто-то крикнул:

— Живой! Нужна скорая!

Я вздрогнула.

Паша не отпустил меня, но поднял голову. Крот был жив. И почему-то именно это стало финальной точкой. Не смерть. Не кровь. Не выстрел.

А то, что он упал сам, выжил сам и теперь должен был жить с тем, что его никто не добил. Никто не сделал из него красивую трагедию. Никто не подарил ему право стать последней жертвой собственной игры.

Он просто проиграл.

А мы остались.

В старом кинотеатре, среди пыли, боли и прошлого, которое больше не держало нас за горло так крепко.

Паша прижал меня к себе ещё сильнее.

— Ты ранена? — спросил он.

— Губа, колено, гордость.

Он выдохнул. Почти усмехнулся. Почти сломался.

— Гордость лечится?

— У меня — плохо.

— Заметил.

Я уткнулась лбом ему в плечо. Вдалеке снова послышались сирены. И впервые за весь день я позволила себе просто дышать.

Сирены становились всё ближе.

Сначала они были где-то далеко, за стенами старого кинотеатра, смешивались с шумом города и казались почти нереальными. Потом звук стал резче, плотнее, будто подбирался к зданию не по дороге, а прямо по нервам.

Я всё ещё сидела на полу рядом с Пашей.

Он держал меня так крепко, что мне было трудно дышать, но я не просила отпустить. Не хотела. Не могла. После всего, что случилось, его руки были единственным доказательством, что я не осталась в том зале, не сорвалась в ту же шахту, не растворилась где-то между выстрелом, признанием Крота и глухим ударом тела о бетон.

Снизу кто-то снова крикнул:

— Аккуратно! Не трогайте его шею! Носилки сюда!