Книга За раскатами грома, страница 84 – Мария Горная

— Ты сейчас серьёзно?

— Да.

— Ты признался мне в любви и сразу же решил запретить мне реагировать?

Он моргнул.

— Я не запрещаю.

— Именно запрещаешь. Просто у тебя это называется «я забочусь».

Паша смотрел на меня несколько секунд.

Потом его губы дрогнули.

— Возможно.

— Невыносимый.

— Взаимно.

Я выдохнула, и этот выдох почти стал смехом. Почти. Но где-то внутри всё ещё дрожало. Потому что сказать в ответ оказалось гораздо сложнее, чем услышать.

Я ведь знала.

Наверное, давно знала.

Знала в тот момент, когда он на мосту протянул мне руку и гром решил мою судьбу за меня. Знала, когда увидела его на площади в чёрной форме и почему-то почувствовала безопасность среди хаоса. Знала, когда он нашёл меня у Нюты и сказал, чтобы я больше не играла с судьбой. Знала, когда он молча варил кофе, когда злился, когда держал, когда отпускал, когда пытался не давить, хотя всё в нём было создано для того, чтобы защищать любой ценой.

Я знала.

Просто признать это значило перестать оставлять себе путь назад.

А я всю жизнь оставляла.

После родителей.

После Зуя.

После Саши.

После всего.

Всегда держала где-то внутри маленькую дверь, через которую можно сбежать, если станет слишком больно.

С Пашей эта дверь больше не открывалась.

И, наверное, именно это было любовью.

— Я не умею красиво, — сказала я.

Паша внимательно смотрел на меня.

— Я заметил.

— Очень смешно.

— Я серьёзно.

Я сглотнула.

— Я правда не умею. У меня сейчас в голове каша. Я в чужом свитшоте, с разбитой губой, у меня болит колено, Ника потом меня добьёт, ты злишься, я злюсь, Крот жив, и вообще это худшее место для таких разговоров.

— Согласен.

— Не перебивай.

— Молчу.

Я посмотрела на него и вдруг поняла, что если сейчас опять спрячусь за раздражение, потом себе этого не прощу.

— Я люблю тебя, — сказала я.

Тихо. Почти сердито. Как будто он сам виноват, что я дошла до такого состояния.

Паша замер.

И это было, наверное, самое честное выражение его лица за всё время, что я его знала. Без контроля. Без собранности. Без привычной готовности принять удар.

Он просто смотрел на меня так, будто я сказала не фразу, а вернула ему что-то, что он давно считал потерянным.

— Повтори, — сказал он хрипло.

Я сразу нахмурилась.

— Нет.

Он моргнул.

— Что?

— Я сказала один раз. Для первого признания достаточно.

— Маша.

— Не дави на пострадавшую.

Он вдруг тихо рассмеялся и от этого смеха у меня окончательно защипало глаза.

Паша наклонился ко мне и осторожно коснулся губами моего лба, так бережно, будто я была вся из трещин, и он боялся сделать больнее.

— Я услышал, — сказал он.

Я закрыла глаза.

— Хорошо.

— Но потом всё равно повторишь.

— Громов.

— Что?

— Не порть момент.

Он снова почти улыбнулся.

— Принято.

Я уткнулась лбом в его плечо, а он обнял меня одной рукой, осторожно, не задевая ушибленное колено. Вокруг всё ещё были люди, мигалки, чужие голоса, холод, дождь и последствия. Но впервые за этот бесконечный день мне показалось, что внутри есть не только страх.

Там было что-то ещё.

Хрупкое.

Тёплое.

Живое.

И я впервые не захотела от этого убежать.

— Лебедева!

Я вздрогнула.

Ника летела к нам через оцепление так, будто собиралась не обнимать, а добивать. На ней была расстёгнутая куртка, волосы растрёпаны, лицо белое, глаза злые до блеска. За ней бежал мужчина в форме и пытался что-то объяснить, но Ника не слушала.