Книга Предатели, страница 130 – Айя Субботина

Я знаю, каково это — чувствовать, как в твоей голове пытаются сделать еще одно не физиологическое отверстие.

Со мной это делали по его приказу.

И у него на глазах.

— Я не знаю, где бабло, — хрипит Островский.

— Конечно, ты не знаешь, но, поверь, твои «товарищи по стирке» быстро найдут все счета, на которые раскидали очень жирную сумму, вместо положенных тебе скромных процентов. Хочешь скажу, что самое интересное? Все эти счета — твои. Оформлены на твое имя. Немного запутано, чтобы выглядело правдоподобно, но совершенно прозрачно.

— Рэйн, сука, не надо… — Он уже даже не пытается оторвать голову от стола.

— Я еще не закончил, Островский.

Он послушно закрывает рот.

— Прямо сейчас, — делаю вид, что смотрю на наручные часы, — эти деньги распределяются между несколькими благотворительными фондами. Тебе будет приятно узнать, что один из фондов занимается борьбой с домашним насилием. Но на твоем месте я бы не думал, что это тебе зачтется, потому что… Ну, во-первых, ты просто не доживешь до суда, а во-вторых — в фондах нет «умных и всевидящих», которые станут докапываться, откуда пришли деньги. Им вообще по херу, лишь бы была возможность нанимать адвокатов, чтобы прищучивать таких моральных уродов как ты.

— Они же меня убьют, Рэйн!

Он как будто только теперь понимает, куда вляпался.

— Нет, мудак, — отпускаю его башку и тушу сигарету в луже его крови на столе. — Ты уже давно сдох. Первые раз — когда поднял руку на мою мать. Второй — когда поднял руку на мою женщину. И в третий — когда моя маленькая дочь попросила защитить ее от тебя. Ты давно сдох и превратился в падаль.

Когда Островский все же отрывает голову от стола, у него помятый и затравленный вид.

С тиранами всегда так: они сильные только когда можно избить того, кто слабее, когда можно почесать кулаки об того, кто наверняка не даст сдачи. Но стоит встретить равного соперника — их яйца очень быстро стекают в штаны.

— Я все сделаю! — Орет он мне в спину, когда направляюсь к двери. — Рэйн! Все! Хочешь… отдам тебе все?

— Нет, не хочу.

По ту сторону комнаты для свиданий уже слышны шаги охраны, «спешащей» встрять между заключенным и избивающим его посетителем. Мне нужно подождать эту пару секунд, чтобы, наконец, навсегда перевернуть самую черную страницу моей жизни.

— Рэйн… Я… Я не хочу… — Он воет и выклянчивает жизнь как тряпка, как самый слабый шакал в стае. — Рэйн!

Когда дверь распахивается, миролюбиво поднимаю руки ладонями вверх.

И выхожу.

Справедливость не должна быть прощающей, белой и пушистой.

Она должна быть зеркальной, как отражение.

Через пару дней после того, как новость о том, что Островского отпустили под домашний арест, я беру Единорожку и мы идем гулять в парк аттракционов.

Анфиса заканчивает собирать вещи и как раз уехала переоформлять право собственности на ювелирный дом. И я впервые в жизни чувствую, что живу не зря. И не зря все эти годы напрягал мозг и зарабатывал деньги.

Потому что, даже если это звучит не как в сказке, но именно деньги и еще парочка отбитых приятелей помогли освободить моих женщин из клетки, в которой они сидели очень долго.

Так что…

— Упало, — грустно говорит Единорожка, глядя на вывалившийся из вафельного рожка белоснежный шарик мороженного. Поднимает на меня грустный виноватый взгляд, потому что за этим каким-то очень авторским мороженным мы выстояли длинную очередь и Алекса чуть не пищала от восторга, когда заполучила свой заветный рожок. — Извини. Я не хотела.