Книга Предатели, страница 128 – Айя Субботина

Ну или какую-то похожую пафосную херню.

Тогда мне казалось, что ничего лучше этого и быть не может. Даже конфет и свежего горячего мяса хотелось не так сильно, как надрать зад человеку, которого я даже мысленно никогда не называл отцом.

Оказалось — может быть лучше.

Например, зайти в маленькую душную вонючую комнатушку, куда его, как бешенного пса, привели с руками за спиной и под конвоем.

Хромого, седого, уебищного старика с обвислой кожей.

Он постарел за эти четыре года, кажется, на целую вечность.

Но отчетливо и ясно я увидел это только сейчас, когда его не самым ласковым образом пнули на стул напротив меня.

Островский что-то рыкнул в ответ, но охранник и ухом не повел.

— Твоих рук дело? — Он нервно кусает губу, жует ее и выплевывает что-то себе под ноги.

— Понятия не имею, о чем ты, — пожимаю плечам, прекрасно зная, о чем он.

Деньги.

Он так часто подтирал ими задницу, что даже забавно теперь наблюдать, как эти бездушные бумажки с мертвыми президентами подотрут зад ним самим.

Деньги, которые эта тварь отмывала для маленьких серых кардиналов, торгующих тем, чем торговать нельзя.

Деньги, которые мои ребята нашли на целой куче его левых счетов.

Деньги, которые он должен был отмыть и вернуть себе положенный за «услуги» процент… внезапно осевшие всей массой на одном «новом» счете и застрявшие там в обход привычной накатанной схемы.

— У тебя ничего не получится, — шипит тварь, но мы оба знаем, что у меня уже все получилось.

Потому что ему — ключевому звену в цепочке, просто не позволили бы сидеть в клоповнике, скольких бы женщин он ни избил. Даже если бы поймали с трупом в зубах — все равно нашли бы повод отмазать, вытащить и сделать все, чтобы верный винтик вернулся на место, без которого схема не работала и бабло не отмывалось.

Но с тех пор, как все это начало выглядеть как попытка увести весь куш в одно рыло, тихим важным ребятам на другой конце этой пищевой цепочки, винтик перестал быть важен.

Винтик стал просто вышедшей из строя деталью.

Которую — я это тоже знаю — уже благополучно заменили.

Как только Островский выйдет отсюда…

— Помоги мне, — еле слышно. Переходит на скулеж, от которого появляется огромное желание забыть о том, что я уже и так отомстил, и врезать ему в зубы. — Ну, Рэйн, я же твой отец!

Мне даже злорадствовать не хочется.

Сколько раз мечтал о том, что когда-то он будет умолять меня? Проще посчитать дни, когда я не особо остро чувствовал это желание, но оно всегда было со мной.

А теперь…

Даже не знаю, что на самом деле чувствую. Ликование? Злорадство?

Скорее злость, которая становится все сильнее, пока эта тварь пытается корчить то, чего никогда не чувствовала и никогда не сможет почувствовать — раскаяние и покаяние.

Впрочем, Островский тоже не очень долго играет. Понимает, что давить меня этой наигранной хренью вообще не вариант — мы слишком хорошо друг друга знаем. На моем теле слишком много шрамов, оставленных по его приказу, а в его башке слишком глубоко торчат мои обещания превратить его жизнь в ад.

Рожа у Островского меняется буквально на глазах. На моей памяти даже проститутки, получив свое, не «переобувались» так быстро.

— Хочешь забрать себе эту тварь? — Островский подается вперед, как будто пытается раздавить грудью стол. — Забирай! Я просто отхожу в сторону, мне она не нужна.