Книга Пышка против регламента, или Боссу нельзя смеяться, страница 96 – Алекс Скай

Варя медленно повернулась.

Степан стоял у стола, опустив глаза к папке, но уголок его губ был почти незаметно поднят.

Вот он.

Настоящий удар.

Не Варе.

Им обоим.

И теперь Марку предстояло выбрать уже публично: спрятаться за корпоративной процедурой или назвать вещи своими именами.

Варя очень отчётливо поняла: вот это и есть момент, когда раньше она бы пошутила.

Не потому, что смешно.

Наоборот.

Когда в зале совета директоров, перед партнёрами, руководителями блоков и людьми, которые считали репутационные риски почти так же серьёзно, как деньги, кто-то произносит вслух слова «личное влияние на кадровые и проектные решения», смешного в этом мало. Смешное обычно заканчивается там, где начинается чужая попытка разложить твою работу на подозрения, намёки и удобные ярлыки.

Но старая Варя всё равно бы пошутила.

Сказала бы что-нибудь блестящее, быстрое, острое, чтобы зал выдохнул, кто-то улыбнулся, напряжение стало легче, а ей самой не пришлось бы показывать, что внутри только что резануло. Например: «Если личное влияние выглядит как сорок семь слайдов и три ночи правок, я бы хотела получать за него отдельную надбавку». Или: «Я польщена, что мою работу считают настолько опасной, но всё-таки предлагаю сначала проверить орфографию в обвинениях».

Зал бы, возможно, усмехнулся.

Степан бы сохранил мягкую улыбку.

Совет директоров получил бы ещё одно подтверждение: Плюшкина смешная, яркая, умеет держаться.

И никто не увидел бы, что ей больно.

А сегодня Варя вдруг не захотела облегчать никому неловкость.

Ни совету.

Ни Степану.

Ни Марку.

Ни себе.

Она стояла у выключенного экрана, всё ещё держа в руке пульт от презентации, и чувствовала, как по ладони проходит холод. Не страх. Скорее та предельная ясность, которая приходит, когда человек слишком долго пытается не занимать лишнего места, а потом вдруг понимает: дальше отступать некуда, потому что за спиной уже не дверь, а собственное достоинство.

Марк стоял в первом ряду.

Он мог ответить.

О, он мог.

Варя видела, как в нём собрался генеральный директор. Строгий, точный, опасно спокойный. Тот самый Марк Громов, перед которым люди заранее вспоминали все свои ошибки и начинали говорить осторожнее. Если бы он сейчас сделал шаг вперёд, ему хватило бы трёх фраз, чтобы вернуть разговор в юридически безопасное русло, поставить Степана на место, дать совету документы, закрыть тему и защитить её от очередного удара.

И раньше Варя, наверное, была бы благодарна.

Сегодня — нет.

Потому что этот удар был по ней.

И если она снова позволит кому-то ответить вместо неё, даже Марку, даже правильно, даже красиво, то Степан всё равно выиграет часть того, ради чего начал: заставит всех смотреть не на её работу, а на мужчину, который её защищает.

Варя повернулась к Марку.

Он смотрел на неё.

Не на совет. Не на Степана. На неё.

В его взгляде было всё, что она уже начала узнавать: тревога, злость, вина и почти болезненное желание вмешаться. Но поверх этого, труднее всего, было другое — вопрос.

Не приказ.

Не решение.

Вопрос.

Тебе нужно, чтобы я сейчас встал рядом? Или нужно, чтобы я не мешал?

Она едва заметно покачала головой.

Не сейчас.

Марк понял.

По его лицу прошло движение — настолько короткое, что другие, наверное, и не заметили. Но Варя заметила: ему стоило усилия отступить. Не от равнодушия. Не от слабости. От уважения к её праву самой держать удар.