Книга Пышка против регламента, или Боссу нельзя смеяться, страница 74 – Алекс Скай

— У меня есть план дождаться утра.

— Это не план. Это капитуляция перед ночью.

— Рациональная.

— Разумеется.

Они снова сели.

Еда почти остыла, но в темноте и свечном свете это вдруг перестало иметь значение. Варя доела салат, Марк — свой ужин. Они какое-то время говорили о ролике: какие кадры оставить, как построить первый монтаж, какие реплики Николая Петровича использовать, где Марк получился слишком официальным, а где — почти живым.

Потом разговор сам собой съехал с работы.

Не резко.

Не как обрыв.

Скорее как дорога, которая сначала идёт по карте, а потом вдруг становится тропинкой между сосен.

— Николай Петрович вас боится, — сказала Варя.

— Уважает.

— И боится.

— Возможно.

— Вас это не беспокоит?

Марк покрутил чашку в руках.

— Раньше — нет.

— А сейчас?

— Сейчас я стал слишком часто слышать ваш голос в голове.

Варя чуть не подавилась чаем.

— Простите?

— Когда люди напрягаются рядом со мной, я раньше видел только одно: они понимают ответственность. Сейчас иногда думаю, что они перестают говорить правду.

— Это плохо?

— Для управления — да.

— А для вас?

Он не ответил сразу.

Свет свечи дрожал между ними.

— Я не всегда был таким, — сказал он.

Варя замерла.

Она не спросила «каким». Не пошутила. Не помогла ему спрятаться обратно за формулировку.

Просто ждала.

Марк посмотрел в окно, за которым теперь не было видно почти ничего, кроме тёмных силуэтов деревьев.

— Когда родители были живы, компания была другой. Меньше. Шумнее. Отец мог спорить с прорабом на площадке, а через пять минут пить с ним чай из пластикового стакана и обсуждать, как переделать входную группу. Мать знала половину сотрудников по именам и считала, что хороший проект начинается не с бюджета, а с того, что человеку не стыдно показать его семье.

Он говорил ровно.

Но не сухо.

Варя боялась даже двигаться.

— Потом их не стало. Очень быстро. Сначала отец. Через несколько месяцев мать. Я был старшим. Мне было двадцать три. Тимофею — два. Компания висела на долгах, партнёры ждали, что я продам активы, часть сотрудников решила, что мальчик в дорогом костюме долго не продержится. Наверное, они были правы. Мальчик бы не продержался.

Он посмотрел на свечу.

— Поэтому мальчика пришлось убрать.

У Вари сжалось горло.

Без громкой драмы. Без красивой трагичности. Просто от этой фразы: мальчика пришлось убрать.

Она впервые увидела не броню, а момент, когда её начали застёгивать.

— И появился Марк Романович Громов, — тихо сказала она.

Он усмехнулся.

— Примерно.

— С календарём, контролем и лицом, которое отменило весну.

— Вы не забываете ничего.

— Только неудачные рекламные формулировки. И то не все.

Марк посмотрел на неё, и в этом взгляде было столько усталой благодарности за шутку, которая не обесценила, а удержала разговор от боли, что Варя снова почувствовала: он понимает её язык лучше, чем должен.

— Сначала я думал, это временно, — продолжил он. — Нужно навести порядок. Закрыть долги. Доказать банкам, что мы управляемы. Партнёрам — что мы не развалимся. Сотрудникам — что компания выживет. Потом оказалось, что порядок работает. Контроль работает. Строгость работает. Люди перестают спорить, когда понимают, что решения будут приняты в любом случае.

— Но перестают говорить.

— Да.

Он произнёс это без спора.