Книга Пышка против регламента, или Боссу нельзя смеяться, страница 104 – Алекс Скай

Совет директоров молчал.

Крайнов первым негромко засмеялся.

Потом Инга Белова улыбнулась.

Ордынцев пробормотал:

— Теперь оптимизм действительно становится опасным.

Лиза у стены закрыла лицо блокнотом.

Алла Сергеевна смотрела в документы с выражением женщины, которая уже думает, как кадрово оформить конец света.

Елена Викторовна была невозмутима.

Почти.

Только уголок губ всё-таки дрогнул.

Варя медленно повернулась к Марку.

— Марк Романович.

— Да?

— Вы сейчас нарушили примерно все возможные пункты собственного регламента.

— Знаю.

— При совете директоров.

— Да.

— При партнёрах.

— Да.

— При отделе кадров.

— Тоже заметил.

— И вам не страшно?

Он посмотрел на неё.

— Очень.

Это было сказано так тихо, что услышала, наверное, только она.

И именно поэтому стало настоящим.

Варя почувствовала, как внутри что-то, долго зажатое, больное и упрямое, вдруг перестало сопротивляться хотя бы на одну секунду.

Она улыбнулась.

Не защитно.

Не профессионально.

Не для зала.

Ему.

— Тогда поздравляю, Марк, — сказала она. — Вы официально похожи на живого человека.

И вот тут Марк Громов рассмеялся.

Не почти.

Не уголком губ.

Не редким природным явлением, которое нужно фиксировать в архиве.

По-настоящему.

Коротко, низко, неожиданно тепло — так, что весь зал замер второй раз за день, но теперь уже не от скандала, а от ощущения, что они стали свидетелями того, как в строгой системе наконец открыли окно.

Варя тоже рассмеялась.

Потому что иначе было невозможно.

Потому что после всех мемов, ссор, писем на фирменном бланке, балконов, закрытых дорог, свечей, заявлений, подстав и советов директоров Марк Громов смеялся в зале, полном людей, и не пытался это отменить.

А потом он наклонился чуть ближе и сказал так, чтобы слышала только она:

— Надеюсь, вы не уничтожите заявление до нашего разговора.

Варя подняла брови.

— Почему?

— Я хочу попросить вас остаться правильно.

Сердце снова сделало глупость.

Большую.

Непозволительную.

Очень живую.

— Правильно — это как?

— Без приказа. Без процедуры. Без защиты вместо честности. И без слова, которое вам не нравится.

— Без «элемента»?

— Навсегда.

Она смотрела на него и понимала: да, разговор ещё будет. И злость ещё не исчезла. И заявление всё ещё существует. И доверие, если его снова строить, придётся подтверждать поступками, а не фразами, даже такими опасно красивыми.

Но впервые за последние сутки ей не хотелось уходить сразу.

Хотелось услышать.

Проверить.

Поспорить.

Остаться у двери ещё на минуту и не захлопнуть её.

— Хорошо, — сказала Варя. — После работы поговорим.

— После работы?

— Да. У нас, если вы забыли, только что утвердили кампанию. Кто-то должен сделать так, чтобы ваша внезапная человечность не разрушила производственный график.

— Разумеется.

— И ещё, Марк.

— Да?

— Если вы когда-нибудь снова публично скажете, что я опасна для вашего самообладания, я потребую премию.

Он посмотрел на неё.

В глазах всё ещё стоял смех.

— Полную?

— С моральной надбавкой.

— Обоснованно.

— Зафиксируйте.

— Уже.

Варя хотела спросить где.

Но он опередил:

— У себя.

И вот это было уже совсем нечестно.

Потому что у неё в архиве только что появилась такая же запись.

Только называлась она не «Громов нарушил регламент».

А гораздо опаснее.

Марк смеялся. И я захотела остаться.