Книга Приват для Ректора, или Возраст имеет значение, страница 137 – Рика Лав

Он сглотнул.

Я снял пиджак, складывая его и вешая на спинку стула у стены. Потом снял запонки, расстегнул манжеты и закатал рукава рубашки до локтей, обнажая предплечья для удобства. Андрей следил за каждым моим движением, пятясь вдоль стены.

Взгляд мой скользнул к дивану, туда, где эта гнида замахивался на пятилетнего ребёнка. Ремень всё ещё лежал на полу, там, где Андрей его бросил. Чёрная кожа, тяжёлая квадратная пряжка. Я наклонился, поднял его, провёл пальцами по шершавой внутренней поверхности. Я слышал удары через дверь. Три удара. Я их считал.

Андрей проследил за моим взглядом, увидел ремень в моих руках, лицо его пошло красными пятнами.

— Не... мужик, ты чего... я ж отец, я имел право воспитывать...

— Ты знаешь, что такое «йорт»?

Я направился к нему, он попытался увернуться, метнувшись в сторону, но я был быстрее. Схватил его за горло одной рукой, прижимая к стене. Андрей захрипел. В другой руке у меня свёрнутый вдвое ремень, намотанный на кулак.

— Это слово на татарском. — Я говорил спокойно, прямо как на лекции со студентами. — Оно означает дом, семью, очаг. Место, которое мужчина защищает любой ценой. Людей, за которых он отвечает перед миром. Жену, детей и стариков. В моей культуре мужчина, который не защитил свой йорт, не имеет права называться мужчиной. Он ничто. Пустое место.

Андрей захрипел, лицо его побагровело, глаза выкатывались из орбит.

— Я... не... пусти...

Я разжал пальцы, и он рухнул на пол, хватая ртом воздух и кашляя. Присел рядом на корточки, глядя на него сверху вниз. Ремень свисал с моей ладони, покачиваясь прямо перед его лицом металлической бляшкой. Андрей смотрел на него не отрываясь, как кролик на удава.

— Лера и Миша стали для меня «йорт». — Я размял пальцы свободной руки. — Это означает, что я несу за них ответственность. Защищаю их. От любого, кто попытается причинить им вред. А ты, Андрей...

Я поднялся, хватая его за шиворот и ставя на ноги, разворачивая лицом к стене, прижимая щекой к обоям.

— Ты причинил им очень много вреда. Очень много. И теперь я объясню тебе, что бывает с теми, кто трогает мою семью. А начнём мы... — я поднял ремень повыше, чтобы он видел его краем глаза, видел и боялся, — с того, что ты сам сегодня сделал. С твоего инструмента... воспитания, Андрей. Давай попробуем, как он на тебе работает.

Я размахнулся.

Первый удар ремнём лёг наискось по его спине, от плеча к пояснице. Кожа свистнула в воздухе, хлёстко впилась в футболку. Андрей высоко взвизгнул, дёрнулся, попытался развернуться, но я вдавил его в стену.

— Это за первый.

Второй удар с оттяжкой, поперёк первого, крест-накрест. Футболка лопнула по шву на плече, под ней сразу проступила багровая полоса. Силы у меня было намного больше, чем у этого плюгавого.

— Это за второй.

Третий удар уже пряжкой. Я специально подкинул и развернул в воздухе ремень так, чтобы металл пришёлся вдоль всей спины. Андрей завыл по-звериному, начал сползать по стене, цепляясь за нее пальцами.

— А это за третий. Три удара. Я считал. Каждый. По пятилетнему ребёнку. По инвалиду, который даже убежать от тебя не может.

Я схватил его за волосы, разворачивая к себе лицом. Он рыдал в голос взахлёб, с соплями, с подвываниями.

— Прости... прости... я не хотел...

— Не хотел. — Я понимающе кивнул, будто соглашаясь. — Знаешь, что, Андрей. Я тут подумал... Три удара — это то, что получил от тебя Миша. За Мишу же ты получишь гораздо больше.