Книга Развод. Война без правил, страница 20 – Елена Валерьева

— Вы удивительно хорошо в этом разбираетесь.

Его взгляд стал тяжёлым, закрытым.

— Я хорошо разбираюсь в людях, которые считают привязанность формой владения.

И пошёл дальше. А я осталась на секунду на месте, глядя ему вслед и думая: нет, Максим Грант не «хорошо разбирается». Он это знает изнутри. Вопрос только — с какой стороны.

Леру мы отвезли домой молча. Она сидела сзади, в наушниках, с красными глазами и видом подростка, который за один день вырос ещё на два года. Я сидела рядом с водителем, Грант — напротив, и пространство между нами было наполнено тем, о чём никто не говорил.

У подъезда я обернулась к нему:

— Спасибо.

Он посмотрел на меня без привычной иронии.

— С дочерью всё будет в порядке?

— Да. Она сильная.

— Это видно.

Я уже взялась за ручку двери, когда он добавил:

— А вы?

Вопрос был задан ровно, спокойно, но попал туда, куда не надо. Потому что сильной была не только Лера. Я тоже была сильной — обязана была быть. Только иногда очень хотелось, чтобы кто-то на минуту разрешил не держать спину.

— Я тоже, — сказала я.

Он кивнул, как будто принял ответ, хотя мы оба знали — он не полный.

— Завтра в девять, — произнёс Грант.

— Я буду.

— Знаю.

И я вышла из машины на подкашивающихся ногах. «Знаю». Это всего лишь слово, простое, рабочее. Но почему-то от него внутри разлилось такое опасное тепло, что я всю ночь потом злилась на себя за эту реакцию.

Дома меня ждал ещё один сюрприз. Пока я успокаивала Леру, разогревала ужин и укладывала Милу, на кухне тихо сидел Егор с очень серьёзным лицом и листом бумаги в руках.

— Мам, — сказал он, когда я наконец присела рядом. — Это тебе.

Я взяла лист. На нём был нарисован дом. Не тот, старый, на Новой Риге, а этот — условный, смешной, квадратный, с огромными окнами и четырьмя человечками у двери. Я, Лера, Егор, Мила. И ещё один высокий тёмный силуэт сбоку.

— Это кто? — осторожно спросила я.

— Тот дядя, — пожал плечами сын. — Который сегодня приехал. Он как охрана, только не тупой.

Я уставилась на рисунок. Егор продолжил очень спокойно, будто речь шла о погоде:

— Когда папа рядом, ты всегда как будто не дышишь. А сегодня ты потом дышала.

У детей иногда бывают такие фразы, после которых хочется сесть на пол и не вставать. Я обняла сына так резко, что он крякнул.

— Ты у меня слишком умный.

— Я знаю, — важно кивнул он. — Это у меня от тебя.

Ну хоть что-то в этой жизни работало безотказно.

На следующий день Илья пошёл ва-банк. Сначала прислал букет: белые розы, огромные. Ненавижу белые розы. К карточке прилагалась записка: «Не разрушай семью из-за эмоций». Я отдала букет консьержке без комментариев. Потом он прислал детские вещи из дома: любимые игрушки Милы, учебники Егора, папку Леры с рисунками. Красиво, точно, по больному. Как будто не возвращал нужное детям, а демонстрировал: всё, что вы любили, было на моей территории.

А вечером мне позвонила его мать. Конечно.

— Алина, — начала она тоном женщины, которая с рождения убеждена, что мир существует для поддержания семейного фасада, — ты уже достаточно наигралась в оскорблённую добродетель. Дети не должны страдать из-за твоей гордости.

Я даже не удивилась.

— Здравствуйте, Вера Павловна.

— Не надо этого холодного тона. Я тебе как старшая женщина говорю: у мужчины такого уровня всегда есть соблазны. Умная жена это понимает и не рушит дом из-за… нюансов.