Книга Годовщина развода. Растопить лёд, страница 17 – Элен Блио, Полина Измайлова

— Сделать аборт — это, по-твоему, благородство?

— В этой ситуации — да.

— Какая мерзость. Знаешь что, девочка… пошла-ка ты вон отсюда. Мужа моего можешь забирать, подавись, предатели мне не нужны. А вот дочь я не отдам. И никакого аборта не будет!

Она хотела еще что-то сказать, но в палату вошла Катя. Она как-то всё без слов поняла.

— А ну-ка, пошла отсюда! Пошла, пошла, пока я за охраной не сбегала, давай, вали, овца! И чтобы я тебя тут больше не видела!

Аделина закатила глаза, усмехнулась и ушла.

А я снова попала под капельницу.

И мне стало всё равно.

Я хотела одного — сохранить малыша.

И сохранила.

Вот мое чудо, так спокойно посапывает, пока самолет уже идет на посадку.

Закрываю глаза.

Что нас ждет тут, в Москве?

Мне не страшно.

Просто я за этот год уже выстроила нашу жизнь. Мою, Леры, Игорёшки. И в этой жизни, увы, пока нет места другим. Даже старшей дочери.

Я не хочу опять бороться, что-то доказывать.

Я хочу просто жить в покое.

Но что-то подсказывает — покой нам только снится.

Шум аэропорта дезориентирует, и я невольно ищу взглядом высокую фигуру Артёма. Он обещал встретить. У меня двое детей, сумка, чемодан, мне нужно, чтобы меня встретили.

Сердце бьется с перебоями, мой взгляд мечется, мечется.

Игорёшка оттягивает руку, второй рукой я держу ладошку Леры, которая щебечет без умолку. Она на адреналине после полета, она просто счастлива.

— А папа же придет? Придет? — спрашивает звонко.

— Папа…

— Снежана…

Я слышу его голос и замираю.

Что творится сейчас внутри, не описать словами.

Вокруг люди, много людей, а я никого не вижу.

Только его.

Бывшего мужа.

Предателя.

Когда-то любимого.

Мне горько. Больно.

Я думала, что чувства прошли, испарились, что они умерли.

После того, что сделал со мной Артём, после того, как я потеряла дочь, разве можно еще что-то чувствовать?

Где она — моя гордость?

Хотя вот она — в моей позе с выпрямленной спиной, в моих сжатых челюстях, в моем бесстрастном взгляде. И случайному попутчику я дарила бы больше эмоций и улыбок, чем когда-то любимому человеку.

— Здравствуй, Артём. Спасибо, что встретил.

Он будто спотыкается о мой безжизненный тон, о мой голос тверже гранита.

Я рассматриваю его. Не постарел, нет, но стал как-то внушительнее.

Серьезный такой, взрослый, лицо похудело, на нем щетина.

Выглядит измученным.

— Лерочка, иди к папе, — зовет он, видимо поняв, что от меня не дождется ничего доброго.

Дочка смотрит на меня вопросительно, я киваю — пусть подойдет.

— Папа! Я соскучилась!

— Я тоже!

Она летит в его объятия, я растерянно опускаю глаза, крепче прижимая к себе сына.

Конечно же, она соскучилась. Она не перестала любить папу.

Он родной, он любимый, для нее он не предатель.

Дети не мыслят такими категориями.

И я не имела права навязывать ей эту мысль, что папу надо вычеркнуть из жизни. Я, как жена, вычеркнула, но она его ребенок, его плоть и кровь.

Они должны поддерживать отношения. Это важно как для мальчика, так и для девочки…

Девочки…

Мысль о старшей дочери жжет как каленое железо.

И едва Артём и Лера размыкают объятия, как я спрашиваю:

— Когда мы поедем в больницу? Как Василиса? Что с ней?

Артём улыбался, а теперь улыбка стекает с его лица, как дождевая вода по стеклу. Он отводит взгляд. И сердце у меня готово остановиться.