Книга Аморальный, страница 138 – Алайна Салах

После такой речи придушить её хочется ещё сильнее. Сука… Она мне ещё и угрожать пытается. На своей она территории, бандерша ебучая. Кем себя возомнила, блядина?

— И кого ты, блядь, позовешь? — я из кармана пачку вытряхиваю и сигарету достаю. — Хахаля своего губастого, которого за брательника выдавала? Давай зови. Ему я ебальник с удовольствием расколупаю.

— Здесь не курят, — чеканит холодно.

Я зажигалкой чиркаю, затягиваюсь со смаком и в глаза ей смотрю. И хули ты сделаешь, сука?

Она щурится с ненавистью — один в один, как раньше делала, потом жопу от дивана отдирает и к кухонному гарнитуру топает. Чашку достаёт, подходит, молча передо мной на подлокотник дивана ставит и пиздует окно открывать.

Я ей в спину молча пялюсь, и такая вдруг, сука, тоска берёт. Потому что это, блядь, не телка нихуя, а дура-машина, которой до всего похуй. И до меня ей всё это время похуй было. Весь спектакль был ради бабок.

— Для справки, — снова в глаза мне пялится. — Эдик мне не хахаль и никогда им не был. У него, кстати, три дня назад ребёнок родился, а через две недели он женится.

Я пепел в чашку стряхиваю и ухмыляюсь.

— Обидно, что пиздёныш батю теперь не скоро увидит. Вы же, детдомовцы ебанные, вместе всё провернули. Вот вместе по статье и пойдете.

— Ты ещё и досье заказал, — лыбится криво. — Дорого, наверное, вышло.

— Да, сука. И даже в курсе, что мамаша твоя — алкашка конченая и в приют тебя сдала, потому что ты ей нахуй не сдалась. И про то, что тебе не двадцать четыре, а тридцатка.

— Никто меня в приют не сдавал, Костя, — чеканит. — Решение вынесли органы опеки. И мне ещё не тридцать, а двадцать восемь. Не надо извращать факты, чтобы сделать больнее. Этим ты меня не проймёшь. Именно потому что я детдомовская, всё самое плохое в свой адрес я уже слышала.

— На жалость мне пытаешься давить, сучара? Бесполезно.

Она смотрит на меня снизу вверх и улыбается, блядь, с жалостью.

— Если бы я пыталась давить на жалость, ты уже с большой вероятностью переводил бы мне деньги. Я бы в красках могла рассказать тебе о детдомовских детях, которых я спасаю, и о том, как в тебя влюбилась, и как Эдик меня заставлял делать то, чего я на самом деле не хотела. Могла попросить у тебя защиты и помощи, и ты, конечно, растаял бы. Ведь именно поэтому ты возишься с обслуживающим персоналом и обожаешь женщин в беде. Не потому что такой хороший и добрый, а потому что только рядом со слабыми чувствуешь себя важным и сильным.

— Ну ты и паскуда… — я в бешенстве давлю бычок в чашке и шагаю к ней. Прибежит толпа, чтобы меня месить, или нет — похуй. Хер эта тварина будет надо мной стебаться.

— Стоп! — она руку вытягивает, почуяв, что пизда ей пришла. — Костя, скажи, а ты дарственную на завод успел оформить?

Я на автомате торможусь. И нахуя она этот вопрос задаёт? Какое её собачье дело, что у меня там с дарственной?

— Судя по твоей реакции, ещё нет, — продолжает. — Значит, Виктор Павлович сидит сейчас в СИЗО, ждёт суда и до сих пор не в курсе, что пожизненное заключение обеспечил ему родной сын, которому он собирается подарить завод.

— Ты чё, сука… — хрипло выходит из меня.

Аж пол под ногами зашатался от таких заявлений. Бля-я, какой же я долбоеб… Какой же, сука, долбоеб… Сам лично ей всё рассказал. А ведь Гулич звонил на прошлой неделе… Говорил, что следак добро на подписание дал, только, мол, день надо выбрать… А я, блядь, из-за этой твари никакущий был и сказал, чтобы на неделю перенёс.