Книга (Не) родная мама. Она - мой смысл жизни, страница 93 – Виктория Вишневская

Вот же подонок! Как можно срываться на детях?!

— Страшно-о-о, — воет мышонок, и моё сердце сжимается от боли. Я прижимаю её к себе ещё сильнее, целую в мокрый висок, пока она зарывается лицом в мою шею, дрожит и всхлипывает. Бедная, она испытала настоящий ужас. — Папулечка-а-а...

Папа?

Я оборачиваюсь, чтобы передать дочку отцу. С ним ей будет спокойнее, она окажется в его сильных, надёжных руках. Но, оглядывая бассейн, вижу только Настю — она сидит, испуганно глядя в сторону шезлонгов.

А там Пятницкий. Несётся к Артуру, лицо перекошено от злости. Мышцы напряжены, кулаки сжаты так, что побелели костяшки. Взгляд — безумный, ледяной. Он проходит мимо нас, только мельком убеждаясь, что с Машей всё в порядке.

Артур, всё ещё развалившийся на шезлонге, выглядит так, будто его всё это забавляет. На его лице нет ни тени вины — только раздражение, как у человека, которому испортили отдых.

— Ой, ну что вы как на похоронах, — бросает он, и в его голосе звучит мерзкая, пренебрежительная лёгкость. — Мяч. Детские игры. Не утонет же.

Август подходит вплотную. Молча.

Одним резким движением опрокидывает Артура на плитку — будто тот не мужчина, а пустой мешок. Удар спиной о камень звучит глухо, страшно, и по телу пробегает холодок. А потом Август садится сверху и начинает бить.

Жёстко, точно, без пафоса, без «красивых» ударов — просто молотит по лицу, как человек, который уже не контролирует ярость…

— Август! — кричу я, и голос ломается. — Август, остановись!

Я пытаюсь двинуться к краю, подтянуться, выбраться вместе с рыдающим мышонком — и в этот момент у меня сводит ногу.

Судорога простреливает икру так, что темнеет в глазах. Я вскрикиваю не от страха, а от боли. И понимаю: я не могу сейчас броситься туда. Я вообще не могу резко пошевелиться.

Мне нужно удержаться на плаву.

Мне нужно держать Машу, которая дрожит и плачет, вцепившись в меня.

Мне нужно не потерять из виду Настю.

А Настя уже тянет ко мне руки из детского бассейна. Она хочет к маме — я вижу это всем её телом, всей мимикой, её губы дрожат. Но она боится приблизиться, шагнуть в воду несмотря на её жилет. Она просто сидит в мелкой воде и плачет тихо, сдавленно.

— Настенька, солнышко, стой там! — говорю я максимально мягко, хотя у меня внутри всё горит. — Я рядом. Смотри на меня. Всё хорошо. Я с тобой.

Она кивает, но глаза круглые и мокрые. Она тянется ко мне ещё раз — и сразу отдёргивает руки, как будто вода сама её пугает.

На плитке тем временем всё превращается в кошмар. Кто-то кричит, кто-то зовёт охрану, врача. Я слышу шлепки ударов, слышу, как Артур что-то хрипит, и мне становится по-настоящему страшно.

— Август! — пытаюсь достучаться до бывшего мужа. — Пожалуйста! Хватит! Остановись!

Но он не слышит. Или не может услышать.

Терпеливый Август в первый раз дал ему шанс. Не выставил говнюка на улицу сразу. Но он им не воспользовался, покусившись на самое драгоценное, что есть у Пятницкого — его дочь, его смысл жизни.

Охрана появляется резко — двое, потом ещё. Наши! Они хватают Августа за плечи, за руки, тащат назад. Он дёргается, пытается вырваться, лицо у него чужое, как и взгляд. Ни разу в жизни не видела его таким… Безумным. Готовым убивать.

— Уведите его! — командует кто-то.

Я боюсь даже посмотреть на Артура. Боюсь увидеть кровь, разбитое лицо, всё то, что потом превратится в заявление.