Книга Порочные бандиты для булочки, страница 43 – Бетти Алая

Нина замирает. В ее глазах пляшут черти. И стыд, и злость, и азарт, что сводит меня с ума. Вижу, как ее зрачки расширяются, поглощая радужку. Она хочет этого. Хочет, чтобы ее прижали, заставили, лишили воли. Гордая, да? Посмотрим, как ты отреагируешь на мой животный натиск.

Булочка медленно опускается на колени. Ее смирение пьянит сильнее алкоголя. Нагибается, белыми зубками цепляется за шнурок. Ее дыхание горячее, словно южный ветер, опаляет меня через ткань. Она не без труда развязывает шнурок, и я чувствую, как все во мне натягивается до предела.

А потом… ее язык. Горячий, мокрый, неуверенный. Он скользит по моей коже, проводит от низа живота вверх, к пупку.

Я считаю, сжимая подлокотники так, что пальцы начинают болеть. Булочка делает все четко, методично, но ее дыхание сбивается. Чувствую мелкую дрожь в ее теле.

Малышка наслаждается этим! Тем, что ее заставляют, что она на коленях. Я досчитываю, Нина отползает, вся алая, рвано дышит. Сжала свои бедра… уверен, между ног у нее потоп.

Но это так, разогрев. Настоящая игра впереди.

— Второе, — поднимаюсь, помогаю Нине встать и вжимаю ее в стену. Чувствую каждый изгиб, каждую мягкую выпуклость. Ее тело идеально мне подходит. — Я буду тебя трогать. Где захочу и как захочу. А ты будешь молчать. Не издашь ни звука, ни стона, ни всхлипа. Услышу — все, испытание провалено. Выдержишь… — Припадаю к уху, касаюсь губами, и булочка аж подпрыгивает, — кончишь. По-настоящему. По-моему.

Она кивает. Я начинаю.

Вожу руками по ее бокам, ладони скользят по тонкой талии. Накрываю живот, булочка забывает, как дышать. Замирает. Поднимаюсь к сиськам. Охватываю ее полные тяжелые груди. Мну, сжимаю, чувствую, как соски каменеют под моими пальцами.

Ахуенно!

Ее тело выгибается дугой, губы вытягиваются в тонкую ниточку. Булочка держится. Опускаю руку, веду по внутренней стороне бедра. Кожа как шелк. Она вздрагивает, но молчит. Довожу до края.

Пальцы в сантиметре от того самого места, где сейчас сконцентрировалось все ее удовольствие. Чувствую исходящий оттуда жар. Ниночка вся трясется, слезы ручьем, но молчит. Ее молчание лучше любой музыки. Это звук ее сломленной воли, и он прекрасен.

И тут…

— Макар! Хватит! Ты заходишь слишком далеко, — произносит Герман. Он пытается сохранить холодность и беспристрастность, но я слышу хрипотцу в его голосе. Ему нравится такая Нина.

Оборачиваюсь. Ухмыляюсь, увидев то, что мой друг так пытается скрыть.

Его зрачки расширились, челюсти плотно сжаты. Он пытается дышать ровно, но сквозь брюки проглядывает крепкий стояк. Мой друг возбужден до чертиков тем, что видит.

Его Ниночка, его золотце сейчас такая покорная и мокрая. Он хочет быть на моем месте. Хочет ее так же сильно. Но его дурацкие принципы не позволяют. А мне на принципы плевать.

— Какое «далеко», Гера? — не убирая рук с тела булочки, продолжаю водить ладонью по пышному бедру. — В твои дурацкие рамки не лезу? А по-моему, я бью прямо в цель.

— Ты извращаешь суть испытания! Это должно быть…

— Что? — разворачиваюсь к нему, заслоняя девчонку собой. — То, что работает? Глянь на нее! — тычу пальцем в дрожащую, возбужденную Нину. — Она вся пылает! Я за минуту выбил из нее больше, чем ты за все дни со своими умными словами!

— Это не игра, это насилие! — рычит Гера, и в его глазах я наконец вижу дикую неконтролируемую ярость, которую он всегда в себе давит. Друг ненавидит меня, потому что я могу позволить себе то, что он запрещает себе. И за то, что наша малышка реагирует на меня так, как не реагировала на него.