Книга Дочь от бывшего. Ты предал нас, страница 83 – Мила Гейбатова

«Ой, а если он этого и хочет? Рассорить меня с дочерью? Или это полный бред», — осеняет меня странная мысль.

— Да, конечно, — наконец произносит Чернышов, беря пресловутое печенье, зачем он вообще его притащил, и зачем я согласилась на эти безнадежные посиделки. — Спасибо, Соня.

Тишина наполняет кухню, разбавляется она лишь звоном ложечек о фарфор и довольным сопением Сони. Чернышов все пытается поймать мой взгляд, но я упорно смотрю в свою чашку, словно там что — то невероятно важное.

— Кира, — начинает вдруг Чернышов, но запинается, впрочем, практически сразу же делая вторую попытку — Я хотел сказать…

Непроизвольно прикрываю глаза, я — то ничего не хотела сказать, и сейчас этот дурак нарушит хрупкое перемирие, которое воцарилось между нами. Но помощь приходит с неожиданной стороны:

— Папа, смотри! — Соня прерывает Чернышова, показывая на окно. И ведь даже не догадывается дочка, что портит папке малину. — Там птичка! Такая красивая, с красной грудкой!

Чернышов оборачивается, и на мгновение его лицо освещается искренней улыбкой. Неожиданно видеть что — то светлое и приятное на лице бывшего мужа, так испытывать к нему отрицательные чувства сложнее. Гораздо проще, когда объект неприязни не выказывает ни намека на что — то доброе и хорошее.

— Это снегирь, солнышко. Они зимой прилетают.

— Снегирь? Да вы шутите, — влезаю в разговор помимо воли. — У нас теплый климат, им здесь делать нечего!

— Вообще — то есть, лет пять — десять назад начали прилетать сюда! — умничает Чернышов. — От орнитологов имеются официальные заявления, я читал!

— Ладно — ладно, как скажешь, — не спорю, вместо этого предпочитаю снова спрятаться за кружкой.

— А можно мы сделаем для них кормушку? — глаза Сони загораются новой идеей. — Как в садике!

— Конечно, сделаем, — поспешно соглашается Чернышов. — В следующие выходные и сделаем, если мама разрешит. Как раз будет нам новое занятие, а то все на площадке да на площадке.

Я наконец поднимаю глаза прямо на Чернышова. Мой взгляд скользит по его лицу: по едва заметным морщинкам у его глаз, по напряжённой линии челюсти. Знакомые черты лица вызывают во мне ностальгию, но усилием воли я подавляю ее в себе и медленно киваю:

— Можно. Только не во дворе, а на балконе, чтобы вас не обвинили в обрывании веток или еще чем — то.

Это короткое согласие словно уничтожает невидимый груз. Чернышов расслабленно выдыхает, его плечи больше не напряжены, да и атмосфера на кухне уже не такая тяжелая.

— Спасибо, — тихо говорит он. — Я… я постараюсь справиться.

Соня радостно хлопает в ладоши, не понимая всей глубины момента. Она откусывает ещё кусочек печенья и принимается рассказывать о том, какую именно кормушку они сделают с папой: с крышей и окошечком, чтобы птички не промокли. А я сижу и напряженно думаю: с чем именно так жаждет справиться Чернышов, и не совершила ли я ошибку, впустив его домой.

Нет, в этом я точно совершила ошибку, но она уже сделана, последствия так и так придется расхлебывать. И все — таки чует мое сердце, не зря мне сегодня так упорно вспоминалась свекровушка, поскольку последствия от моей доброты и понимания могут мне очень сильно не понравиться.

Но все — таки чаепитие идет и на пользу, не только во вред. На кухне, среди аромата чая и сладкого печенья, среди детского смеха и осторожных взглядов, медленно, почти незаметно, начинает таять ледяная корка, сковывавшая сердца двух взрослых людей. Вот только тает она по — разному и с разной целью.