Книга Любовь в Лопухах, страница 86 – Ника Оболенская

Внутри меня будто два полюса хаотично сменяют друг друга — бросает то в жар, то в озноб.

Я вся сырая. Взмокла так, что футболка липнет к телу.

В груди ледяная глыба, в животе мартеновская печь, в голове обрывки фраз.

«Чудовищная авария в Ярудейском…»

Несколько дней назад Демьян присылал фото северного сияния, а до этого сумасшедшее видео — какой-то смельчак, открыв окно вагончика, кормит самого настоящего медведя сгущенкой. Фоном слышны смешки, мат и едкие комментарии, на какой орган лучше намазать сгущенку.

«… на сегодняшний час случившееся связывают с нарушением техники безопасности…»

Дёма рассказывал, как важно ее соблюдать, потому что на сотню километров вокруг нет ни больниц, ни скорой помощи. Рассказывал, как много зависит от человека…

Номер Демьяна все также недоступен.

«…много пострадавших… есть жертвы...»

Где-то там, в этом аду, может быть он. Мой Демьян.

На последнем меня клинит так, что комок проваливается в желудок, а потом резко поднимается к горлу. Бегу в туалет, и меня выворачивает наизнанку.

Его родители в дичайшем стрессе, ждут информацию.

Арина Романовна — мама Дёмы — десять минут просто рыдала в трубку, а потом сорванным голосом тихо причитала.

Пока с ними никто не связывался, но они уже начали действовать самостоятельно, обзванивая больницы ЯНАО... Пока больницы, потому что дальше морги.

Мне так страшно.

Прижимаю руку ко рту, закусываю кулак, давя вой.

Страшно, что Демьяна не будет среди живых.

И вдруг все мои обиды кажутся такими мелкими, такими глупыми.

Эти дурацкие ссоры, его молчание, мои истерики...

Господи, да я бы сейчас все отдала, чтобы просто услышать его грубый, хриплый, такой безумно родной голос.

Время растягивается в бесконечный режим ожидания.

Я набираю номер Демьяна снова и снова. Все тот же холодный голос робота повторяет, что абонент так и не появился в сети.

Мне звонят все: родители, брат, Лика, тетя Зина…

Все пытаются поддержать, приободрить, но после череды входящих вызовов я включаю беззвучный режим и тупо смотрю в одну точку.

Не сейчас. Мне нужно чуть-чуть тишины. Потому что я боюсь сорваться в истерику после десятого «держись» и «все будет хорошо».

Я отключаюсь на диване под мелькающие кадры на телевизоре.

Заставки передач, голоса, смех за кадром, рекламные навязчивые мелодии — всё это сливается в монотонный гул, под который веки тяжелеют, а мысли становятся вязкими, как патока.

Сплю урывками.

Короткие, мельтешащие сны, в которых нет ни глубины, ни покоя — только тревожные образы: телефон, который не звонит, шаги за дверью, чье-то присутствие за спиной.

Просыпаюсь в темноте с сушью во рту и сжатыми кулаками. Сердце колотится в горле, на висках капли пота, от слез склеились ресницы и все подернулось пеленой.

Дышу, вентилируя легкие до отказа. А потом ползу на кухню за водой.

И снова возвращаюсь на свой наблюдательный пункт.

Кадры из новостей, надежда, глухая тоска, сон.

И так по кругу.

Но эти сны делают главное — они продавливают время. Каждый черный провал приближает меня к той точке, когда все станет известно.

И от этого — мороз по коже.

Так проходят первые сутки.

* * *

Раннее утро.

Сначала — сизая полоска за окном, потом — жёлтые блики на потолке. Солнце величественно выплывает из-за многоэтажки напротив, слепит, вызывая зуд под веками.