Книга После развода. Право на тебя, страница 39 – Натали Нил

А потом… натыкаюсь на его взгляд. Он смотрит прямо на меня. Глаза потемневшие, усталые, но в них сознание и узнавание. И в них так много всего: облегчение, упрямство, что-то похожее на благодарность… и то, о чём я не хочу думать.

Он пытается чуть выпрямиться, расправить плечи рефлекторно, как всегда делал при встрече — даже сейчас, после операции. Глупость. Ему нельзя.

Я почти автоматически подаюсь вперёд.

— Не надо, — говорю тихо. — Лежи.

Его дыхание учащается — то ли от боли, то ли…

Проверяю показатели на мониторах. Делаю вид, что смотрю только туда. Но взгляд всё равно возвращается к нему.

Эльдар слабо шевелит сухими губами.

Тихий хриплый шёпот едва слышен:

— …Марта…

И всё внутри меня сжимается так, что кажется — рёбра могут треснуть.

— Молчи, — мой голос звучит сухо, надтреснуто. — С тобой всё будет хорошо. Лёгкое расправилось. Показатели в норме. Твоей жизни ничего не угрожает.

Но он упрямо повторяет моё имя:

— …Марта…

А я не могу назвать его имя. Оно застряло в груди занозой, отдающей постоянной болью.

— Я сделала всё, что требовалось. Ты живой. Будь так добр, больше не попадайся мне на стол.

Разворачиваюсь и иду к двери. В спину снова прилетает это хриплое:

— Марта…

Да пошёл ты, Идрисов!

Закрываю за собой дверь. Что ж так выпить-то хочется…

Каждое воскресенье я обедаю у родителей — это традиция, которую мы не нарушаем много лет, что бы ни происходило. Дежурства, операции, усталость — всё отступает перед маминым пирогом и папиными рассказами о том, как он снова обыграл соседа в шахматы.

После обеда папа говорит, что пойдёт полежать, хотя мы все знаем, что он проспит до самого вечера. Инсульт научил его слушать своё тело, и теперь он не стесняется признавать усталость. Он поднимается, опираясь на палочку, целует меня в макушку и уходит, чуть приволакивая левую ногу — единственное напоминание о том страшном инсульте, когда мы чуть не потеряли его.

Мы с мамой остаёмся на кухне, где пахнет яблоками, корицей и травами. Мама разливает чай по чашкам с выцветшими розочками — тем самым, из которых мы пили, ещё когда я была студенткой. У нас хватает денег, чтобы купить новые. Дело не в этом. Просто эти все мелочи дают нам какой-то семейный «цемент». Они как напоминание, что мы всё сможем вынести, всё пройти вместе.

Я смотрю в окно на голые ветки и серое осеннее небо, а сама чувствую на себе слишком внимательный взгляд мамы. Она у меня получше самого современного рентген аппарата будет.

— Что случилось?

Её голос звучит мягко, но настойчиво, и я знаю, что отделаться общими фразами не получится. Мама всегда спрашивает не «как дела», а сразу в точку, безошибочно находя ту самую трещину, которую я так тщательно маскирую от всего мира.

— Всё хорошо, мам, — грею ладони, обхватив чашку, и прячу глаза.

Мама качает головой, и седая прядь выбивается из-под заколки. Мама машинально заправляет её за ухо — жест, который я помню с детства.

— Марта, ты можешь провести кого угодно, только не меня.

— Правда, — пожимаю плечами и делаю глоток чая, обжигая язык. — Вот, зараза… Всё нормально, мам. Работа, дом, ничего особенного. Всё, как всегда.

— У тебя глаза потухшие, — говорит она без упрёка, просто констатируя факт так, как констатируют очевидное: небо голубое, вода мокрая, у моей дочери мёртвый взгляд. — Я тебя слишком хорошо знаю, детка. Сегодня ты улыбаешься, шутишь, а внутри... как тогда. С Кириллом всё хорошо? Он тебя не обижает?