Книга Влюбить босса. Новогодний спор, страница 41 – Ника Лето

Я не успеваю даже обернуться. Просто чувствую, как пространство за спиной мгновенно заполняется его жаром. Поворачиваюсь медленно, почти обреченно. Его руки упираются в стену по обе стороны от моей головы, замыкая меня в безупречную клетку из литых мышц, дорогой ткани и его парфюма — терпкого, с нотами сандала и опасности.

— Кирилл… — выдыхаю я.

— Всю ночь, — шепчет он, склоняясь так низко, что его губы едва касаются моего виска. От этого невесомого прикосновения по позвоночнику прошибает электрический ток. — Всю ночь я не мог выкинуть тебя из головы. Думал о том, как ты пахнешь. Как дрожишь, стоит мне коснуться тебя здесь…

Его палец медленно, дразняще ведет по чувствительной коже за ухом. По телу разбегается волна мурашек. Весь мой контроль мгновенно испарятся.

— И здесь…

Кончик его носа скользит по щеке к самому уголку губ, заставляя меня забыть, как дышать.

Я закрываю глаза, не в силах сопротивляться. Всё тело вспыхивает одним сплошным пламенем. Внутри всё натянуто так туго, что в уголках глаз закипают горькие слезы отчаяния. Это немыслимо. Что происходит, а?

— Мы сами себя мучаем, — выдыхаю я, случайно озвучивая вслух свои страдания.

— Знаю, — он прижимается своим лбом к моему. Мы стоим в этой звенящей тишине, дыша в унисон, два безумца, добровольно запершие себя в камере пыток. — Я отмечаю дни в календаре, Женя. Когда смогу наконец прикоснуться к тебе. Не так, а по-настоящему. Каждый отмеченный день — как маленькая победа. И как пытка.

Его слова впиваются в меня раскаленными иглами. Он считает дни. Он страдает так же, как и я. Эта мысль обжигает — она одновременно ужасна в своей жестокости и невыносимо сладка. Он старается, ради меня.

Шереметьев наклоняется и целует меня. Сначала коротко, почти осторожно, но страсть берет свое, и поцелуй превращается в стихийное бедствие. Мне приходится вцепиться в его плечи, чтобы не осесть на пол. Ноги просто перестают держать. Он подхватывает меня, вжимая в стену, и его губы находят мои снова, уже жадно, глубоко, лишая остатков кислорода и здравого смысла.

Мы впиваемся друг в друга с такой силой, будто хотим проломить эту стену или срастись кожами. Я чувствую жесткую линию его возбуждения сквозь слои одежды, и это сводит с ума. Невольно подаюсь вперед, пытаясь унять этот зудящий, концентрированный голод внутри.

Я стону ему в губы, когда его ладони собственнически сжимают мои ягодицы, притягивая еще ближе, еще теснее. Еще мгновение — и контроль, за который мы так отчаянно цеплялись, рассыплется в пыль.

Но Кирилл резко, почти грубо отстраняется от меня. Его глаза потемнели, став почти чёрными, в них плещется та же невыносимая жажда, что разрывает меня на части.

Какие-то мазохисты, честное слово. Настоящие, законченные мазохисты.

Хочется взвыть вслух от этой несправедливости.

— Иди, — хрипло произносит он, отворачиваясь к столу. — Пока я ещё могу тебя отпустить.

Я выскальзываю из кабинета, едва волоча ноги. Губы горят и припухли, сердце колотится о ребра, волосы выбились из пучка и рассыпались по плечам. Внизу живота всё горит в немом протесте против прерванного финала. Я чувствую себя раздавленной, растерянной и… абсолютно живой.

И именно в таком виде я вдруг сталкиваюсь с Катей.

Она идёт с папкой в руках мимо приёмной в отдел маркетинга. Заметив меня, она замирает. Ее ледяной, сканирующий взгляд медленно и с какой-то брезгливой точностью проходится по моему лицу, по всклокоченным волосам и слегка расстегнутому воротнику блузки.