Книга Есть такая вероятность, страница 117 – Юлия Устинова

Я задеваю Надю бедром и при ярком освещении не могу глаз от нее отвести.

Она стала еще красивее. Казалось бы, куда еще? Но реально похорошела. Лето ей идет больше, чем зима.

Жадно разглядываю загорелое лицо, оливковые плечи, руки, тонкую шею, блестящие темные волосы, губы…

Они как будто накрашены, а как будто и нет.

В глаза палевно Вавиловой смотреть.

От ее близости и запаха поплыл еще в машине, и сейчас меня только чудом не шатает. Возбуждения во мне столько, что я бы не отказался от какого-нибудь бромового рафа.

Причем, физиологически все прилично, я не пихаю впереди стоящих своим стояком, нет. Но этот пьянящий дурман и дикий трепет дрожит в каждой моей клетке, бежит по венам, искрит на кончиках пальцев.

Пружиню подошвами ботинок пол. Во мне такой заряд энергии, азарта, куража, что трудно спокойно стоять на месте.

— Шаурму не бери, — шепчет Надя, когда к кассе почти приближаемся.

При этом она тянется к моему уху и задевает руку грудью.

— Серьезно? — угораю, старая не показывать, как меня только что торкнуло от ее прикосновения. — Не брать шаву в шавушне?

— Поздно уже, — Надя морщит нос. — Днем здесь нормально делают. Сейчас я не ручаюсь.

У меня рябит в глазах от разнообразия позиций в меню.

На четырех мониторах меняются пестрые картинки.

Комбо-шмомбо. Боксы-шмобсы.

Не могу ни на чем сосредоточиться. И есть, честно, не очень хочу.

Пить хочу. И трахаться.

Ну, то есть, не прямо сейчас и пусть даже не сегодня, в принципе, вообще, на перспективу. Хочу ее. Хочу понять и трахать. Или вначале просто оттрахать, всю исцеловать, перетрогать, замацать, отлюбить, показать, как соскучился, изголодался, потому что словами это не объяснить.

Да я даже сам не знал, насколько все запущенно, пока ее снова не увидел. Не отдавал себе отчет, как сильно тосковал, как измучился. Такое чувство, что все последнее время я не жил, а существовал, закрывшись в каком-то непробиваемом эмоциональном панцире. Донателло, мля.

И сейчас, когда моя броня треснула и развалилась, понимаю, что еще немного и точно лужей растекусь.

Надя бросает на меня взгляд искоса, томно, интригующе, будто уличила в чем-то противозаконном.

Блядь. Наверное, у меня на роже все написано.

Прочищаю горло.

— Ладно, выбирай тогда сама, — отдаю заказ ей на откуп.

Надя заказывает мне лагман и лепешку, я добавляю к заказу колу.

— А себе?

— Я ничего не буду.

— Возьми что-нибудь.

— Да не хочу я.

Парень-кассир сонными глазами буравит меня, мол, поторопи свою женщину.

— Надь… — за локоть ее беру и тормошу. — Пить что будешь?

— Мохито, пожалуйста, — говорит она, сдавшись.

Достаю из холодильника колу. Расплачиваюсь. Забираю заказ.

Часть посетителей ждут еду на вынос и выходят на улицу. Освобождается пара столов, и мы устраиваемся на красных облезлых диванчиках в самом углу помещения.

За окном темно. По тротуару расхаживают люди.

Чувствую себя словно в аквариуме. Каким-то хищным голодным существом. Сомом, я не знаю.

Надя-то точно — золотая рыбка. Шикарная. Экзотическая. Желанная.

Хочется, если не сожрать, то хотя бы лизнуть ее яркие перышки.

Кто когда-то держал рыбок, должен понимать всю серьезность ситуации.

Моя золотая пьет безалкогольный мохито. Я ем. Потею и краснею. Лагман подали таким горячим, словно разогревали в самой преисподней. Лепешка еще эта из тандыра.