Книга Я тебя не хочу, страница 226 – Елена Тодорова

— А я разочарована твоим!

— Остановись.

— Ты обещал мне вечность!

— И она у нас будет!

— Уже нет, Дима! Уже нет!

Просыпаюсь от этого крика. Но шевелиться не спешу. Смотрю на Фильфиневича, с которым мы как-то незаметно сплелись во сне в единое целое, и думаю о том, как хорошо, что у меня ни парня, ни мужа нет. Не от кого ждать предательства.

Альфия показала мне, как прекрасна истинная любовь. И она же продемонстрировала то, какую лютую боль это светлое чувство способно причинить.

Господи… Я бы такое точно не пережила.

Ко всему прочему вспоминаю о Марии, и снова по щекам начинают бежать слезы. То, что засыпаю после этого, не чудо, а естественное воздействие стресса. Отключаюсь, чтобы не сойти с ума от боли.

Хотела бы сказать, что не имею понятия, в котором часу Дима покидает мою спальню, но правда в том, что я открываю глаза, как только он выскальзывает из постели. И не думаю прикидываться спящей, когда оглядывается.

— Ей казалось, что ее красота — залог счастливой жизни… Гарантия того, что все у нее будет: и любовь, и достаток, и верность, — сыплю эту соль щедро, как снег. — Она полагала, что он будет боготворить ее всю жизнь. После измены эта жизнь рухнула. И стали не нужны… и он, и его дети.

Звучит как бред. Но Дима понимает, о ком и о чем я говорю.

Опустив на мгновение взгляд вниз, он сгребает кисти в кулаки.

Через миг сипло вопрошает:

— Думаешь, она не простила его?

— Уверена, что нет.

Обговаривая прошлое династии Фильфиневичей, мы с Димой каким-то непостижимым образом сами всю эту черноту проживаем. И после моего крайнего заявления ничего другого уже сказать не можем.

Кивнув, Дима поспешно лезет в окно.

В ту же секунду меня придавливает к кровати апатия. Прошу не путать с ленью. Лень — предшественник праздного безделья. Мне же так тяжело под этим грузом, что охота просто исчезнуть.

Марк Антоний: Ты следующая.

Марк Антоний: Свяжись со мной.

Обнаруживаю эти сообщения наутро, когда беру в руки телефон, хотя, судя по времени, отправлены они были до ареста дяди Марка.

Делюсь новой информацией с Фильфиневичем сразу по приходу в коттедж.

— Тварюка, — разъяряется, только лишь удосужившись пробежаться по написанному глазами. Мгновенно выйдя из себя, бросает завязывать галстук и с тяжелый вздохом отходит от зеркала. — Блядь… Хорошо, что его наконец-то закрыли.

Прикусив уголок губ, тихо наблюдаю за тем, как Дима наворачивает по спальне круги. В костюме, пусть это и Том Форд[1], он мне вдруг напоминает своего прапрапрапрадеда.

Боже… Едва ловлю себя на этом ощущении, по телу, словно пузырьки пьянящего шампанского, расплываются мурашки.

— Интересный он себе никнейм выбрал, — пытаюсь шутить, хоть голос почти пропал после пролитых вчера слез. — Марк Антоний, — проговариваю с пафосом. — Всего десять лет жизни в Италии, и ты древнеримский военачальник, так, что ли?

— Гондольер он, а не военачальник, — выплевывает Фильфиневич взбешенно.

Я заставляю себя рассмеяться. Щекам сразу становится горячо. За ними жаром покрывается грудь. Внутри все комом берется, будто сваривается. И я бы не сказала, что это приятно. Крайне волнительно — это трудно отрицать.

Дикость… По собственной инициативе хочется обнять Люцифера.

Естественно, я игнорирую это желание.

— Я была уверена, что после случившегося ночью Эдуард Дмитриевич не потащит тебя на работу… — говорю вроде как нейтральным тоном, но осуждение так и так скрыть не получается. — Бедная Мария… Всего лишь служанка… Дня скорби она, конечно, не заслуживает…