Книга Чужие под одной фамилией, страница 75 – Александра Новикова

Не мог больше сидеть, каждая секунда, как отдельное наказание. Я встал, подошёл к окну и упёрся ладонями в подоконник. Ночной город был равнодушным и чужим, редкие фонари, тёмные окна, ни одного живого силуэта. Будто весь мир решил отвернуться и дать мне спокойно утонуть в собственном дерьме.

А если просто шагнуть? Один шаг и тишина. Никаких мыслей, никаких воспоминаний, никакого жжения в груди. Просто конец.

Я даже представил на секунду, как это будет: короткое ощущение полёта, а потом — ничего.

Блять, серьёзно?! Вот так я решаю вопрос?! Так я её защитил?!

Я сжал пальцы так, что ногти со скрипом проехали по пластику подоконника.

Если я прыгну — это будет самая большая трусость в моей жизни. Ника останется одна, с этим домом, браком, кошмаром, который я обещал ей помочь пережить. Если я прыгну — сделаю ровно то, что делали все остальные в её жизни: сбегу, оставив саму разбираться с последствиями.

Ноги внезапно подкосились, я сполз по стене и рухнул на пол под окном, спиной к холодной батарее. Металл впился в лопатки, но боль была какая-то далёкая, неважная. Вся настоящая боль сидела внутри. Грудь сжало так, словно кто-то навалился сверху и давил всем весом. Я судорожно втянул воздух, но стало только хуже. В горле встал ком, огромный, тяжёлый, будто я сейчас задохнусь, если не выпущу его наружу.

Из меня вырвался тихий, сломанный всхлип, такой жалкий, что от него стало ещё хуже. Я закусил кулак, до крови, до звёзд в глазах, лишь бы не заорать, лишь бы ни один звук не прорвался через стены.

Только бы она не услышала...

Свернулся в клубок, прижимая ладонь ко рту, словно мог физически удержать этот вой внутри. Плечи затряслись сами, я не мог контролировал это, тело предало меня окончательно. Слёзы хлынули потоком. Не красивые, не "мужские", а настоящие — липкие, горячие, унизительные.

Прости меня.

Я снова и снова прокручивал её лицо в голове: напряжённое, бледное, с этим упрямым, сломанным "Не останавливайся". И от этого становилось ещё хуже. Мне не было больно. Боль — это когда можно терпеть. А это было ощущение, что я сам сломал себя и теперь стоял среди обломков, не понимая, как вообще буду дальше существовать.

Я хотел быть для неё безопасным, быть тем, рядом с кем не страшно. И именно я стал тем, из-за кого она плакала под одеялом.

От этой мысли меня снова скрутило. Я тихо застонал, прижав лоб к коленям, и слёзы потекли ещё сильнее. Хотелось вырвать себе грудь, разорвать её, чтобы это давление наконец прекратилось. Если бы можно было забрать всё обратно. Взять эту ночь и вырвать её из времени, стереть, как ошибку. Я бы сделал это не раздумывая, заплатил бы чем угодно, любую цену...

Ненавижу.

Я ненавидел себя так сильно, что это почти пугало. Как будто я смотрел на себя со стороны и думал:

Как я вообще смею дышать после этого?

Согнувшись на полу, как побитая собака, я шептал одно и то же:

— Прости… Пожалуйста… Я не хотел… Я правда не хотел…

Слова были бесполезны, но я цеплялся за них, чтобы не развалиться окончательно.

Прости. Умоляю, прости меня.

Я просидел на кухне всю ночь, не спал, не дремал, даже глаза не закрывал, боясь, если моргну, всё вернётся слишком резко. Просто сидел, уставившись в одну точку, пока за окном медленно не начало светать. Когда серые полосы рассвета легли на стены, я заставил себя встать. Тело было чужим и ватным, будто я всю ночь таскал мешки с цементом. В ванной включил едва тёплую воду, и стоял, подставив затылок струям, словно они могли выбить из меня всё это дерьмо. Мысли не ушли, но стали чуть тише, глуше. Когда вышел из душа, воздух показался холодным, подойдя к раковине я поднял взгляд. Из зеркала на меня смотрел кто-то другой. Лицо серое, осунувшееся, под глазами — тяжёлые тени. А взгляд — пустой. Я выглядел как живой труп, который по ошибке всё ещё дышит.