Книга Чужие под одной фамилией, страница 195 – Александра Новикова

Заскочил в вагон, стараясь не задевать плечами никого в узком проходе. Мамы уже вовсю раскладывали свои обеды, в плацкарте стоял звон ложек и запах еды, от которого кружилась голова. Когда подошёл к нашему отсеку, Ника как раз протирала глаза, смешно жмурясь от дневного света.

— Ты где был? — пробормотала она, голос был ещё сонный.

— Курить выходил, — поставил пакет на столик.

— Надо было меня разбудить…

— Спи, пока спится, — я усмехнулся, скидывая куртку. — Я тут еды притащил. Суп куриный, горячий ещё, и пирожки.

Ника замерла, глядя на пакет, и на её лице промелькнула такая слабая, но настоящая улыбка.

— Вот этот, треугольный, — сев на свою полку, я ткнул пальцем в свёрток. — Он с картошкой, а те два — с мясом. Бери, какие хочешь, я не знал, что ты больше любишь.

— Спасибо, Ян, — она выдохнула это так искренне, что мне стало неловко.

Мы открыли пластиковые крышки, и по отсеку поплыл густой запах куриного бульона и укропа. Даже на вид суп был приличным: золотистый, с кусочками мяса и лапши. Ника первая зачерпнула ложку, подула и осторожно попробовала. Пару секунд она молчала, а потом кивнула:

— Вкусно. Правда вкусно.

Я тоже начал есть. Горячая жидкость приятно обжигала горло, смывая вкус дорожной пыли и дешёвых сигарет. Вдруг Ника отложила ложку, взяла пирожок с картошкой и аккуратно, стараясь сильно не крошить, разломила его пополам, протянув одну из частей мне.

— Не, Ник, ешь сама, — я мотнул головой, игнорируя голодное урчание в животе. — Тебе силы нужны, ты вон какая бледная.

— Ян, возьми, — она упрямо подтолкнула половинку к моей руке. — Ты ведь тоже хочешь. Почему я не могу с тобой поделиться?

Я замер с ложкой в руке, глядя на этот кусок теста в её ладони. Горло перехватило. Такая мелочь — половина копеечного пирожка, но для меня это было… всё. Обо мне просто подумали. Не как об охраннике или насильнике, а как о человеке, который тоже может хотеть есть.

— Спасибо... — взял этот тёплый кусок, чувствуя, как внутри всё переворачивается от нежности, которую я отчаянно пытался загнать поглубже.

* * *

Ночь в поезде превратилась в сплошную пытку. Казалось бы — вот она, Ника, спит на соседней полке, только руку протяни. Между нами, от силы метр, но для меня эта пропасть была хуже, всего. Ворочался на своей узкой полке, пытаясь уснуть. За эти недели я слишком привык к её теплу. Привык, что в нашей однушке она забирается ко мне под бок, когда ей холодно, прижимается лбом к груди, и я чувствую её ровное дыхание.

А здесь… Здесь я лежал один, накрывшись пододеяльником, и слушал гул вагона. Каждый раз, когда поезд резко притормаживал или где-то в конце коридора хлопала дверь тамбура, я подрывался как по тревоге. Приподнимался на локте, вглядываясь в темноту нашего отсека. Ника лежала, свернувшись калачиком, укрытая по самый подбородок. В слабом свете дежурных ламп я видел только силуэт её лица и разметавшиеся по подушке тёмные волосы.

На месте.

Я выдыхал, падал обратно на подушку и закрывал глаза, но через десять минут всё повторялось по кругу.

А вдруг ей опять холодно? Вдруг температура подскочила, а я тут лежу и не чувствую?

Руки сами тянулись к ней, ладони помнили, как грели её ледяные ступни пару дней назад. Мне было физически плохо от того, что я не могу её коснуться, не могу убедиться, что она не дрожит. К двум часам ночи усталость наконец-то победила.