Книга Чужие под одной фамилией, страница 148 – Александра Новикова

— Нисколько, — повторил адвокат, не терпя возражений. — Берегите себя. И друг друга.

— Спасибо, — произнёс я, и адвокат кивнул.

Дмитрий Александрович посмотрел на нас троих, чуть заметно улыбнулся — одними уголками губ — и скрылся в темноте парковки. Я проводил его взглядом, чувствуя себя должником, которому подарили жизнь.

— Ладно, поехали, — Никита легонько подтолкнул нас в сторону своей машины. — А то сейчас ещё заболеешь, в одной толстовке в октябре гулять.

Холод действительно пробирал до костей, заставляя мышцы судорожно сокращаться, что отзывалось новой порцией боли в отбитых боках.

— Где твоя куртка? — спросила Ника.

Она шла рядом, почти касаясь моего плеча.

— В школе, — ответил я хрипло. — Мне не дали её взять.

Сказал и сам содрогнулся от этого воспоминания: класс, наручники и куртка, оставшаяся в раздевалке. Мы молча сели в машину Никиты. Я забился на заднее сиденье, стараясь занять как можно меньше места, прижавшись к холодному стеклу, чтобы Ника не почувствовала, как меня бьёт дрожь — то ли от холода, то ли от осознания, что меня всё-таки везут домой. Никита завёл мотор, и мы тронулись, оставляя здание отдела позади.

После горячего душа я долго стоял, оперившись руками о раковину, и старался не смотреть на своё искалеченное тело. Вода обжигала ссадины, но внутри было ещё больнее. Войдя в комнату, я застал друга у балкона. Никита стоял неподвижно, вглядываясь в ночной Воронеж, и в его позе было столько напряжения, что, казалось, тронь и он взорвётся. Ника была на кухне, я слышал негромкий звон посуды — она пыталась что-то приготовить, хотя мне сейчас кусок в горло не полезет.

Никита обернулся. Его лицо в тусклом свете небольшой лампы выглядело старше лет на десять. Под глазами черные тени, видно, что он практически не спал всё это время.

— Покажи, — коротко бросил друг, кивнув на мою майку.

— Да забей, жить буду, — огрызнулся, хотя каждое движение отдавалось болью.

Я не нуждался в жалости, хотелось просто забиться в угол, и чтобы меня никто не трогал.

— Подними, — надавил он, делая шаг ко мне.

Нехотя я задрал край майки. Никита замер, его лицо перекосило. Мусора в отделе знали своё дело: на лице ни царапины, зато весь бок и живот превратились в один сплошной черно-синий кровоподтёк.

— Твари... — выдохнул он, и поток мата, который последовал за этим, был тихим, но таким густым, что в комнате стало тесно. — Они тебя в отбивную превратили, Ян. Тебе в больницу надо...

— Хрен с ним, заживёт, — я опустил ткань, морщась от того, как она задела слишком чувствительную кожу. — Ты лучше скажи... как Ника? Что было, пока меня держали?

Никита потёр лицо ладонями, и я увидел, как у него дрожат пальцы. Обычно спокойный, как скала, сейчас он выглядел так, словно его самого три дня пропускали через мясорубку. Я медленно, стараясь не дышать, сел на край кровати, когда стоять стало уже физически больно.

— Ад был, Ян. Полный ад, — его голос надломился. — Нику потащили на судебный медосмотр в тот же день, через пару часов после твоего звонка. Я поехал её потом забрать, когда к тебе не пустили, ждал у входа. Она... — друг запнулся, и я увидел, как на его шее вздулась вена.

— Ника вышла из этой грёбаной больницы и рухнула на ступеньки, просто ложилась пополам. Я подлетел, пытался узнать, что произошло, думал, может, обидел кто... но она ничего не говорила. Только рыдала. Так, что у меня сердце едва не встало. Этот звук... я его до конца жизни не забуду.