Книга Чашечка кофе, или Я твой десерт, страница 36 – Екатерина Мордвинцева

— Вероника, — сказал он, и его голос прозвучал низко, почти лениво, как у сытого зверя.

— Ммм? — я не открыла глаза.

— Ты переезжаешь ко мне.

Я подумала, что ослышалась. Или что это продолжение того сладкого, тягучего сна, в который я проваливалась. Но его пальцы перестали гладить мои волосы, и этот холодный, деловой жест вернул меня в реальность.

Я открыла глаза и посмотрела на него.

Он лежал на спине, глядя в потолок, и его профиль на фоне серого предрассветного неба казался высеченным из камня. Ни тени сомнения. Ни намёка на то, что он только что сказал что-то, что переворачивало мою жизнь с ног на голову.

— Что? — переспросила я, хотя прекрасно расслышала.

— Ты переезжаешь ко мне, — повторил он, как будто это было очевидно. Как будто он говорил о погоде или о планах на утро.

Я села на кровати, натягивая простыню на грудь. Моё тело ещё помнило его прикосновения, ещё горело там, где его губы оставляли следы, но разум включился внезапно и безжалостно, как холодный душ.

— Ты шутишь? — спросила я, и мой голос прозвучал резче, чем я хотела.

Он повернул голову, посмотрел на меня. В его глазах не было улыбки.

— Я никогда не шучу о таких вещах.

— Ты не можешь просто взять и…

— Могу, — перебил он. — И сделаю. Завтра.

Он сел на кровати, и простыня сползла с его груди, открывая рельефные мышцы и тот самый шрам на боку, который я разглядывала, когда он спускался по лестнице. Но сейчас я не хотела рассматривать его тело. Я хотела понять, что происходит.

— Ты не в том положении, чтобы диктовать мне, где жить, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало.

— Я не диктую, — сказал он спокойно. — Я предлагаю.

— Это называется «предлагаю»? — я повысила голос. — Ты даже не спросил, хочу ли я этого!

— Ты хочешь, — сказал он, и в его голосе не было сомнений. — Твоё тело уже дало мне своё согласие. Несколько раз. Очень громко.

Я почувствовала, как кровь приливает к лицу. Стыд. Ярость. И где-то глубоко внутри — унизительное осознание того, что он прав. Моё тело действительно не сопротивлялось. Оно кричало «да» каждым стоном, каждым движением, каждой клеткой.

Но это было тело. А была ещё я. Вероника Лисицына, которая три года строила карьеру, которая не позволяла мужчинам решать за неё, которая вытянула себя из нищеты, из провинции, из всего, что тянуло её на дно. И эта Вероника не собиралась становиться игрушкой в руках человека, который привык покупать всё, что захочет.

— Моё тело, — сказала я, и мой голос дрожал от сдерживаемой ярости, — не давало тебе права распоряжаться моей жизнью.

Он смотрел на меня, и в его глазах не было ни злости, ни раздражения. Только спокойное, почти научное любопытство. Как будто он изучал реакцию подопытного кролика на новый раздражитель.

— Вероника, — сказал он медленно, как будто разговаривал с ребёнком, — ты сама приехала в мой дом. Сама вошла. Сама осталась, когда могла уйти. Ты не сопротивлялась, когда я тебя целовал. Ты просила «ещё». Ты кричала, когда кончала.

Каждое его слово было как удар. Не грубый, но точный, рассчитанный на то, чтобы сбить меня с ног.

— Я не…

— Не говори, что не хотела, — перебил он. — Мы оба знаем, что это неправда.

Я замолчала. Потому что спорить было бесполезно. Потому что он был прав. Потому что я действительно хотела. И сейчас, когда я сидела на его кровати, в его простыне, с его запахом на своей коже, я всё ещё хотела.