Книга Лилии для Эмилии, страница 73 – Екатерина Мордвинцева

После той ссоры я не видела Алексея три дня. Три дня, которые растянулись в бесконечность, как резина, которая вот-вот лопнет, но всё никак не может порваться. Три дня, наполненных тишиной, которой я сама захотела, но которая оказалась невыносимой.

Я сказала ему, что мне нужно время. Он кивнул, не споря, не настаивая, не пытаясь меня удержать. Только спросил: «Ты вернёшься?». Я не ответила. Потому что не знала. Потому что внутри всё кипело, бурлило, не давая ни минуты покоя.

Я вернулась домой, закрылась в квартире, выключила телефон. Мне нужно было подумать. Нужно было разобраться в том, что я чувствую, отделить одно от другого, понять, где кончается обида и начинается что-то ещё. Но мысли путались, чувства накладывались друг на друга, и чем больше я пыталась навести порядок, тем сильнее чувствовала, что тону.

Первые сутки я злилась. Злилась так, что хотелось кричать. Я перебирала в голове все детали его плана: цветы, платье, ресторан, видео. Каждая деталь была уколом, напоминанием о том, как ловко меня провели. Я чувствовала себя дурой. Дурой, которая повелась на красивую сказку, поверила, что кто-то действительно думает о ней, выбирает её, ждёт её. А оказалось, что всё это было спланировано, продумано, выверено. Как операция. Как спектакль.

Я вспоминала его лицо в тот вечер в ресторане — растерянное, испуганное, надеющееся. И думала: это тоже было по сценарию? Его дрожащие руки? Его голос, когда он просил дать ему пять минут? Его слёзы, когда я сказала, что даю шанс? Всё это было игрой?

На второй день злость начала утихать, уступая место чему-то другому. Обиде. Глубокой, острой, как заноза, которая сидит под кожей и не даёт покоя. Я обижалась на него за то, что он не доверился мне. За то, что решил за меня. За то, что сделал меня участницей спектакля, не спросив, хочу ли я играть. За то, что украл у меня право выбора.

Но чем дольше я сидела в своей квартире, отгородившись от мира, тем чаще в голову приходили другие мысли. Не о том, как он меня обманул, а о том, почему он это сделал. Почему человек, который семь лет ждал, который сто тридцать семь раз пёк пирожные, который открыл ресторан и назвал его в честь весны, — почему он не смог просто подойти и сказать?

Я вспоминала его лицо, когда он рассказывал о школе. О том, как не умел выражать чувства. О том, как отец пил, мать плакала, а он не знал, что значит «мне кто-то нравится». О том, как он научился только разрушать. И как потом учился создавать. Учился быть человеком. Учился любить.

И вдруг я поняла: он не умеет иначе. Он никогда не умел. В школе он делал мне больно, потому что не знал, как привлечь внимание. Теперь он придумал сложный план, потому что не знал, как подойти. Он не умеет просто. Не умеет легко. Всё, что он делает, — через труд, через боль, через преодоление. И эта его неспособность быть простым — не злой умысел, не манипуляция. Это он. Неидеальный, неуклюжий, пугающийся собственных чувств.

На третий день я взяла телефон. Включила его, боясь увидеть сотни пропущенных звонков и сообщений. Но их не было. Только одно сообщение, отправленное в первый день, через несколько часов после того, как я ушла: «Я не буду тебе писать и звонить, пока ты не скажешь. Но я здесь. Я жду. Сколько понадобится».