Книга Попутчик по несчастью, страница 80 – Виктория Рогозина

— И это всё? — тихо спросила она. — Всё, что ты хотел сказать?

И в этой тишине, наполненной шумом двигателя и холодным светом фар, Демид впервые понял: его слова — совсем не те, которые ей были нужны.

— Я просто… не уверен, что у нас вообще могут получиться отношения, — произнёс Демид хрипло, будто каждое слово давалось ему с усилием. — И я не хочу быть тем, кто разобьёт тебе сердце. Ты этого не заслуживаешь.

Он говорил искренне, но одновременно — так, как обычно говорит человек, заранее ожидающий поражения. Будто бы оправдываясь за то, что даже не попробовал.

Саша медленно повернула к нему голову. Лицо её было спокойным, но в глазах вспыхнул тот опасный огонёк, который раньше Демид считал просто упрямством. Теперь понял — это обида, глубокая и режущая, как холодный воздух за окном.

— Ты самовлюблённый эгоистичный человек, Демид, — сказала она ровно, почти тихо, но каждое слово ударяло точнее пощёчины. — И именно в этом правда. Ты умеешь любить только себя. Всё остальное — красивый набор слов, чтобы не выглядеть хуже, чем ты есть.

Его будто прижало к сиденью. Он молчал. Пару секунд. Пять. Десять. Только фары прорезали тьму, а мотор тянул машину вперёд, как будто не замечая, что в салоне сворачивается чья-то вера в кого-то.

Наконец Демид тихо, почти буднично сказал:

— Да. Ты права. Во всём. Стало легче?

Саша резко отвела взгляд, будто не желая, чтобы он видел, как блеснули её глаза.

— Да пошёл ты, — бросила она глухо и отвернулась к окну, уткнувшись лбом в холодное стекло.

Демид сжал руль так, что побелели костяшки пальцев. Вздохнул — тяжело, устало, так, будто выдохом пытался стравить чувство, для которого в его жизни давно не было места.

Машина неслась по ночной дороге, а тишина между ними становилась всё толще, плотнее, тяжелее. Демид резко повёл плечом, будто сбрасывая с себя невидимое давление, и раздражённо бросил:

— Если я тебе настолько противен, зачем ты вообще согласилась сниматься в этом проекте?

Саша обернулась к нему так стремительно, что её волосы слегка взметнулись. В её взгляде полыхало раздражение — не вспышка, а накопившийся огонь, тот, который держали внутри слишком долго.

— Почему? — переспросила она, почти усмехнувшись, но горько. — Потому что я оплачиваю учёбу. Потому что ты, Демид, поставил меня в положение, когда я рисковала потерять работу, — её голос дрогнул, но не слабостью, а злостью. — А раз за шоу доплачивают, то я смогу закончить курс, уволиться и забыть об «Идоле» как о страшном сне.

Она подалась вперёд, будто бросая ему вызов.

— Потому что мне надоело терпеть капризы музыкантов, их непомерное эго и их уверенность, что весь мир вращается вокруг них.

Демид едва заметно качнулся назад — не физически, но внутренне. Словно она ударила не по лицу, а по чему-то куда более уязвимому, о чём он никогда не задумывался. Он всегда воспринимал шоу как игру, забаву, вызов… Но не как чью-то необходимость. Не как чью-то попытку удержаться на плаву. И впервые ему стало по-настоящему стыдно.

Слова застряли в горле. Простое «прости» звучало бы жалко, каким-то мелким, неподходящим к тому, что творилось между ними. Он так и не сказал ничего.

Машина мягко притормозила у входа в круглосуточный магазин. Свет ламп ударил в салон, резкий и белый — будто высветил между ними пустоту, которую уже не заклеить красивыми фразами.