Книга Ромашки для Наташки, страница 67 – Екатерина Мордвинцева

Я чувствовала, как слезы наворачиваются на глаза. Он смотрел на меня, и в его глазах была та же боль, что и в день ссоры, но теперь в ней было что-то еще. Решимость. Обещание.

— Я не хочу быть никем, — сказал он. — Я хочу быть твоим. Твоим мужчиной. Твоим архитектором. Твоим Мишей. Я хочу, чтобы ты знала: я буду беречь себя. Не потому, что ты просишь. А потому, что я хочу быть с тобой. Долго. Очень долго. Чтобы мы могли приехать сюда через год, через пять, через десять лет и сидеть на этой траве, смотреть на эти цветы и молчать. Потому что нам не нужно будет слов.

Я смотрела на него и не могла говорить. Слезы текли по щекам, и я не вытирала их. Потому что это были не слезы боли — это были слезы облегчения. Прощения. Любви.

— Я тоже была идиоткой, — сказала я наконец. — Я накричала на тебя. Я сказала, что ты не ценишь. Это неправда. Ты ценишь. Ты всегда ценил. А я… я испугалась. Я увидела, что ты снова становишься тем, кем был до инфаркта, и испугалась, что потеряю тебя. Что мое сердце не выдержит.

— Твое сердце выдержит, — он прижал мою руку к своей груди. — Мое выдержит. Мы выдержим. Потому что мы вместе.

— Обещаешь? — спросила я. — Что будешь беречь себя? Что не будешь пить кофе литрами? Что не будешь работать по шестнадцать часов?

— Обещаю, — он улыбнулся. — Но ты тоже обещай.

— Что?

— Что будешь есть. Что не будешь работать сутками. Что будешь помнить: я жду тебя дома. И мне нужна ты. Живая. Здоровая. Не загнанная.

Я посмотрела на него. Он был серьезен. Так же серьезен, как в тот день, когда сказал: «Мне не нужна удобная. Мне нужна живая».

— Обещаю, — сказала я. — Я постараюсь.

— Этого достаточно, — он обнял меня, прижал к себе. — Мы будем стараться. Вместе.

Я уткнулась лицом ему в грудь. Его сердце билось ровно, сильно, уверенно. Живое. Мое.

— Михаил, — сказала я, не поднимая головы.

— Да?

— А цветы? Ты обещал мне ромашки.

Он засмеялся. Отстранился, взял меня за руку.

— Пойдем, — сказал он. — Я покажу тебе, где они растут.

Мы пошли по полю. Трава была сухой, прошлогодней, но между ней пробивались молодые побеги — зеленые, живые, готовые к лету. Ромашки росли повсюду — высокие и низкие, с большими и маленькими головками, но все одинаково белые, одинаково светлые.

Я остановилась, наклонилась, коснулась лепестков пальцами. Они были мягкими, чуть влажными от утренней росы. Я сорвала одну ромашку, поднесла к лицу. Она пахла полем, летом, детством. Тем, что я так долго забывала.

— Спасибо, — сказала я, поворачиваясь к нему.

Он стоял в нескольких шагах, смотрел на меня, и в его глазах было что-то, что я видела только на его рисунках. Нежность. Благоговение. Любовь.

— Я хотел, чтобы ты увидела, — сказал он. — Что весна приходит. Даже когда кажется, что зима никогда не кончится. Она приходит. Всегда.

Я подошла к нему, взяла его за руку.

— Ты пришел, — сказала я. — Ты привел меня сюда. Ты показал мне весну.

— Ты и есть моя весна, — сказал он. — Ты всегда была. С того дня, как сказала «дышите».

Мы стояли посреди поля, держась за руки, и ветер дул нам в лица, и было холодно, но мне было тепло. Потому что он был рядом. Потому что мы были вместе. Потому что мы нашли слова, чтобы понять друг друга.

— Михаил, — сказала я.

— Да?

— Давай посидим. Как ты хотел. На траве. И помолчим.