Книга Ромашки для Наташки, страница 48 – Екатерина Мордвинцева

Я ела и чувствовала, как усталость отступает. Не потому, что еда была вкусной — хотя она была вкусной, — а потому, что в ней было что-то большее. Забота. Внимание. Любовь, которую он вложил в эти контейнеры, когда готовил для меня.

Я достала телефон, написала: «Спасибо. Было очень вкусно. Ты готовишь удивительно».

Ответ пришел через минуту: «Я учился. После инфаркта пришлось пересмотреть питание. Оказалось, что готовить полезную еду — это искусство. Я рад, что тебе понравилось. Спокойной ночи, Натали. Не работай слишком долго».

Я посмотрела на контейнеры, на его записку, на рисунок, который всегда лежал в ящике стола — я не могла оставить его дома, мне нужно было, чтобы он был рядом. И подумала: может быть, это и есть счастье? Не в грандиозных жестах, не в словах, которые произносят в кино. А в контейнере с супом, который он привез, потому что знал, что я забываю поесть. В ожидании, которое длится пять часов, и он не злится. В его сердце, которое бьется ровно под моей рукой.

Я убрала контейнеры, закрыла ящик с рисунком и пошла проверять Виктора Павловича.

Следующие дни были такими же. Я приходила на работу, и меня ждал он. Не всегда — у него была своя работа, стройка, проекты, которые он доделывал после больницы. Но он находил время. Привозил мне обеды, подвозил до дома, когда я выходила за полночь, и ни разу не сказал: «Ты слишком много работаешь». Хотя я знала, что он думал именно так.

Виктор Павлович шел на поправку медленно, но верно. Я меняла тактику лечения, консультировалась с кардиохирургами, подбирала лекарства. Это была та работа, которую я любила — сложная, требующая всего меня. Но теперь у меня было еще кое-что. То, что я не могла отдать работе. То, что я берегла, как хрупкий цветок, который только начал распускаться.

Однажды вечером, когда я выходила из больницы, у крыльца меня ждал Михаил. Он стоял, прислонившись к машине, и в руках у него был пакет.

— Опять обед? — спросила я, подходя.

— Не только, — он протянул мне пакет. — Открой.

Я заглянула. Внутри, помимо привычных контейнеров, был сверток. Я развернула — и ахнула. Это была акварель. Небольшая, размером с ладонь, но такая живая. На ней был нарисован вид из окна моей ординаторской — тот самый, на который я смотрела сотни раз. Но на рисунке за окном было не серое небо и голые деревья, а поле, залитое солнцем, и на нем — ромашки. Белые, бесконечные.

— Чтобы ты не забывала, что весна скоро, — сказал он. — Я знаю, у тебя тяжелый пациент. Я знаю, ты устаешь. Но ты справишься. Ты сильная.

Я смотрела на рисунок и чувствовала, как к горлу подступает ком. Не от усталости. От того, что он понимал. Он не говорил: «Брось все, отдохни, ты слишком много работаешь». Он просто был рядом. Привозил еду. Рисовал мне весну. Ждал, сколько нужно.

— Михаил, — сказала я. — Я не знаю, как тебя благодарить.

— Не надо, — он обнял меня, прижал к себе. — Просто будь. И ешь, пожалуйста, вовремя. Я волнуюсь.

Я уткнулась носом в его плечо. Пахло от него свежестью и чем-то еще, что я не могла определить — может быть, красками, может быть, деревом. Он пах домом. Тем, которого у меня никогда не было.

— Я постараюсь, — сказала я.

— Знаю, — он поцеловал меня в макушку. — Поехали, отвезу тебя домой. Ты сегодня рано.