Книга Ромашки для Наташки, страница 46 – Екатерина Мордвинцева

— Михаил, — сказала я.

— Да?

— Спасибо вам. За этот день. За оранжерею. За цветы. За то, что вы… за то, что вы есть.

Он улыбнулся, сжал мою руку.

— Не за что, Натали. Это вам спасибо. За то, что вы дышите.

Я засмеялась. Впервые за много лет — легко, свободно, без оглядки на то, кто меня слышит. В машине было тепло, пахло кожей и дождем, и его рука держала мою, и я чувствовала, как внутри меня, там, где была трещина, распускается что-то новое. Что-то, чему я не давала имени, но что уже росло, цвело, тянулось к свету.

Мы ехали по мокрым улицам, и я смотрела в окно на серый город, и мне казалось, что за этим серым, за этим дождем, за этим холодным мартом уже прячется весна. Настоящая, живая, цветущая. Та, которую я так долго ждала.

Я посмотрела на его руку, лежащую на руле, на следы карандашного грифеля на пальцах, и подумала о том, что, может быть, весна приходит не тогда, когда тает снег и распускаются листья. Может быть, весна приходит, когда ты встречаешь человека, который смотрит на тебя и видит цветы. Который говорит: «Дышите» — и ты дышишь. Который ждет у больничного крыльца ровно в семь и не уходит, даже когда ты боишься.

Я улыбнулась. И в этой улыбке было все — и надежда, и страх, и то, что я наконец-то позволила себе чувствовать.

Мы ехали в кафе, пить кофе и есть пирожные. А потом он отвезет меня домой, и мы попрощаемся, и я буду ждать завтрашнего дня, чтобы увидеть его снова. И это было хорошо. Это было правильно. Это было то, ради чего стоило дышать.

И я дышала. Свободно, глубоко, полной грудью.

Как он учил меня в ту самую первую ночь.

После воскресенья жизнь разделилась на две половины. На работу и после работы. На больничные стены и все остальное. На Наталью Сергеевну, заведующую отделением, и Натали, женщину, которая впервые за много лет позволила себе чувствовать.

Я не умела так жить. Я привыкла, что все мое время принадлежит больнице. Что я прихожу в семь, ухожу в семь, а в перерывах успеваю выпить кофе, заполнить карты и провести консилиум. Что вечером я падаю без сил, смотрю в потолок и думаю о завтрашнем обходе. Что выходные — это просто два дня, когда в отделении меньше народу, но работы не меньше.

Теперь все было иначе.

Я приходила на работу, и первое, что делала, — проверяла телефон. Нет, не сообщения от дежурного врача, не результаты анализов. Сообщения от него. «Доброе утро. Как спалось? Давление в норме?» — это он шутил, напоминая, что я все еще его лечащий врач. «Доброе утро. Я скучал. Увидимся вечером» — это было правдой. И я скучала. Скучала так, что сердце сжималось, когда я думала о том, что мы не виделись целых восемь часов.

Это было неправильно. Это было не по правилам. Я знала, что коллеги уже начали замечать что-то неладное. Настя поглядывала на меня с понимающей улыбкой. Леночка, моя интерн, стала чаще заходить в ординаторскую без особой нужды. Даже Семен Борисович, который обычно не вмешивался в личную жизнь сотрудников, бросил однажды: «Вы выглядите отдохнувшей, Наталья Сергеевна. Вам идет». Я покраснела и уткнулась в карты.

Но самое сложное было не в коллегах. Самое сложное было в том, чтобы балансировать между тем, что я чувствовала, и тем, что я должна была делать. Потому что работа не ждала. Потому что в кардиологии не бывает выходных. Потому что в тот самый понедельник, после нашего первого свидания в оранжерее, в отделение поступил пациент, который заставил меня забыть обо всем на свете.