Книга Ромашки для Наташки, страница 4 – Екатерина Мордвинцева

— Да, немного тревожился. Ничего страшного.

— О чем тревожились? — спросила я профессиональным тоном, но в душе уже знала ответ. Мы говорили об этом на прошлой неделе — его тревожило будущее. Работа, которую он оставил на середине проекта. Строительная площадка, на которой его ждали. Дом, в который он вернется один.

— Да все о том же, — он слегка улыбнулся, и в уголках его глаз собрались морщинки. — Но вы же сказали, что тревога — это плохо для сердца.

— Сказала. И повторю. Вам нужно учиться переключаться. Рисование помогает?

— Помогает. — Он кивнул в сторону подоконника. — Я вчера нарисовал вид из окна. Хотите посмотреть?

Я не хотела. У меня был обход, за мной ждали еще пятнадцать пациентов, а потом нужно было заполнять карты, корректировать назначения, обсуждать с заведующим сложные случаи. Но он смотрел на меня с таким спокойным ожиданием, что я не смогла отказаться.

— Покажите, — сказала я, откладывая карту.

Он протянул руку к подоконнику, взял лист бумаги и подал мне. Это был набросок, сделанный простым карандашом. Я не разбиралась в рисунке, но даже мне было понятно: он умеет. Вид из окна — крыша соседнего корпуса, голые деревья, клочок серого неба — был передан не просто как картинка, а как настроение. Тоска по теплу, ожидание перемен, ощущение, что где-то там, за этим серым небом, все-таки есть солнце.

— Хорошо, — сказала я, возвращая рисунок. — Вам талант помогает отвлекаться от тревоги.

— Да. Только здесь, — он слегка кивнул на окно, — природа не очень вдохновляет. Все серое.

— Весна придет, — сказала я стандартную фразу, которую говорят все врачи всем пациентам, когда хотят подбодрить.

— Придет, — согласился он, но посмотрел на меня так, будто я сказала что-то большее, чем просто дежурное утешение.

Я взяла фонендоскоп, приложила к его груди. Он послушно задержал дыхание, потом выдохнул. Сердце билось ровно, чисто, без шумов. Я слушала и чувствовала под пальцами тепло его тела через тонкую ткань пижамы. Это было нормально — я слушала сотни пациентов, это моя работа. Но почему-то именно сейчас я поймала себя на том, что считаю удары дольше, чем нужно.

— Хорошо, — сказала я, убирая фонендоскоп. — Давление?

— Сто двадцать на восемьдесят, — ответил он. — Медсестра измерила в шесть утра.

— Отлично. Сегодня еще сдадите анализы, и если все хорошо, начнем готовиться к выписке.

— Выписка, — повторил он, и в его голосе я не услышала радости. Обычно пациенты ждут этого момента с нетерпением. Он же сказал это так, будто речь шла о чем-то не очень приятном.

— Вас что-то беспокоит в связи с выпиской? — спросила я, стараясь, чтобы вопрос звучал профессионально, а не как личное участие.

Он помолчал, глядя в окно. Потом сказал:

— Не знаю. Наверное, страшно возвращаться. Там все напоминает о том, что случилось. Как я… ну, вы знаете.

Я знала. Я читала его историю. Инфаркт случился на стройке, в одиночестве, поздно вечером. Он успел вызвать скорую, но пока они ехали, успел пережить несколько минут, которые, как он мне рассказывал на прошлой консультации, показались ему вечностью. Он лежал на холодной земле, смотрел в небо и думал, что это конец.

— Это нормально, — сказала я. — После такого страшно возвращаться. Но вы справитесь. Вам нужно будет соблюдать режим, принимать лекарства, избегать стрессов. Я дам подробные рекомендации.