Книга Ромашки для Наташки, страница 30 – Екатерина Мордвинцева

У двери я остановилась, перевела дыхание. Собралась. Я — врач. Я — Наталья Сергеевна. Я вхожу в палату, чтобы проверить состояние пациента, и ничего больше.

Я открыла дверь.

Он сидел на кровати, откинувшись на подушку, и смотрел в окно. Услышав шаги, повернул голову. На его лице не было той угрюмости, с которой он встретил меня в первые дни. Не было злости, не было раздражения. Было спокойствие, и в этом спокойствии было что-то, что заставляло мое сердце биться быстрее.

— Доброе утро, Михаил Владимирович, — сказала я, закрывая дверь.

— Доброе утро, Наталья Сергеевна, — ответил он. — Я вас ждал.

— Ждали? — я подошла к кровати, взяла карту. — Что-то случилось?

— Нет, ничего не случилось, — он взял блокнот, который лежал на тумбочке. — Я хотел вам кое-что показать.

Он протянул блокнот. Я взяла его, открыла на нужной странице и замерла.

Это был рисунок. Я за столом в ординаторской, склонившаяся над картой. Рядом — кружка с ромашками. Свет падает из окна, освещая мое лицо, мои руки, цветы. В рисунке было что-то такое, что заставило меня замереть — не мастерство, хотя оно было очевидным, а настроение. Тихое, светлое, почти молитвенное. Он изобразил меня так, как я никогда себя не видела. Не усталой, не вымотанной, не загнанной бесконечными дежурствами. А спокойной, сосредоточенной, почти счастливой.

— Это вы, — сказал он. — Вчера вечером. Вы сидели в ординаторской и что-то писали. Дверь была открыта. Я проходил мимо, возвращаясь из душа.

— Вам нельзя ходить без сопровождения, — сказала я автоматически, не отрывая глаз от рисунка.

— Я знаю, — он улыбнулся. — Но мне нужно было двигаться. А вы сидели и не видели меня. Я постоял в коридоре, посмотрел и пошел в палату. А потом нарисовал это.

Я смотрела на рисунок и чувствовала, как что-то сжимается в груди. Не боль. Не страх. Что-то другое. Что-то, что я пыталась подавить, но оно было сильнее.

— Вы талантливы, — сказала я, возвращая блокнот. — Но вы не должны рисовать меня.

— Почему?

— Потому что это… — я запнулась, подбирая слова, — это нарушает границы.

— Какие границы? — спросил он, и в его голосе не было вызова, только искреннее непонимание. — Я рисую то, что вижу. Я не делаю ничего плохого. Я не прикасаюсь к вам, не преследую вас, не требую ничего. Я просто рисую. Это помогает мне не сойти с ума здесь, в этой палате, где единственное, что я вижу, — это четыре стены и окно.

— Вы видите не только стены, — сказала я тихо. — Вы видите меня. Слишком часто.

— А вы заходите в мою палату слишком часто, — ответил он спокойно.

Я замерла. Он сказал правду — ту самую, которую я не хотела признавать. Я заходила в его палату чаще, чем требовалось. Я находила причины задержаться, когда нужно было уходить. Я искала его взглядом, когда проходила по коридору. Я думала о нем, когда заполняла карты других пациентов.

— Это моя работа, — сказала я, но в этот раз слова прозвучали фальшиво даже для меня.

— Нет, — он покачал головой. — Это уже не работа. И вы это знаете.

— Михаил Владимирович, — я взяла себя в руки, выпрямилась, посмотрела ему прямо в глаза. — Я понимаю, что после инфаркта пациенты часто становятся эмоциональными. Они испытывают благодарность к врачам, которые их спасли. Они могут путать эту благодарность с другими чувствами. Это нормально. Но вы должны понимать, что это временно. Когда вы выпишетесь, когда вернетесь к своей обычной жизни, эти чувства пройдут.