Книга Ромашки для Наташки, страница 18 – Екатерина Мордвинцева

— На ромашку? — мама засмеялась. — Странный мужчина. Ромашки — это цветы простые, деревенские.

— Мне нравятся ромашки, мам.

— Ну, если нравятся… — мама вздохнула. — Натали, ты только будь осторожна. Ты же врач, а он пациент. Это нехорошо может закончиться.

— Я знаю, мам.

— Я не хочу тебя обидеть, но ты у нас девочка серьезная, влюбчивая. Помню, как в школе ты влюбилась в этого… как его… Вовку? И ходила за ним, пока он не сказал, что ты… ну, не важно.

— Мам, мне было четырнадцать лет, — сказала я, чувствуя, как краснею.

— А характер с тех пор не изменился. Ты всегда отдаешься чувствам без остатка, вся в меня. А потом страдаешь. Я не хочу, чтобы ты страдала.

— Не буду, мам, — сказала я. — Он просто пациент. И ромашки — это просто цветы.

— Ну смотри, дочка. Я тебя предупредила.

Мы поговорили еще немного о пустяках — о погоде, о пироге, о том, что папа никак не может победить ржавчину в гараже. Я слушала мамин голос, смотрела на ромашки и чувствовала, как где-то внутри — там, где прячется та самая Натали, которую мама помнит с детства, — что-то шевелится. Что-то, чему я не давала выхода много лет.

Когда я положила трубку, за окном совсем расцвело. Солнце пробилось сквозь облака и залило ординаторскую бледным, но настоящим весенним светом. Лучи упали на стол, на карты, на кружку с ромашками, и цветы засияли, засветились изнутри, как маленькие солнца.

Я смотрела на них и думала: может быть, в этих ромашках действительно есть что-то большее? Может быть, не все в моей жизни измеряется давлением, пульсом и фракцией выброса? Может быть, есть вещи, которые не подчиняются протоколам и статистике?

Может быть, есть любовь, которая приходит не тогда, когда ты ее ждешь, и не в том обличье, которое ты себе представляла. Может быть, она приходит в виде скромного букета ромашек, купленных в ларьке у метро, и тихого голоса, который говорит: «Вы похожи на ромашку».

Я не знала ответов на эти вопросы. Я знала только, что сегодня 9 Марта, я заведующая кардиологическим отделением, у меня на столе стоят ромашки, а в пятой палате лежит мужчина, который научил меня смотреть на мир иначе.

Я взяла карту, открыла и начала писать. Но на этот раз мои мысли были не о назначениях и анализах. Они были о том, как пахнет поле, о чем молчат цветы и почему сердце бьется быстрее, когда ты слышишь шаги в коридоре.

Я писала и улыбалась. Сама не зная чему.

Ромашки стояли на столе и тихо светились в весеннем солнце.

Я не должен был здесь оказаться.

Эта мысль преследовала меня с той самой секунды, когда я открыл глаза в реанимации и увидел над собой белый потолок, белую лампу, белые лица склонившихся надо мной людей. Белый цвет всегда казался мне цветом чистоты, новизны, начала. В ту минуту он стал цветом поражения.

Тридцать четыре года. Я архитектор. Я строил дома, в которых люди будут жить, растить детей, встречать старость. Я проектировал парки, где будут гулять влюбленные, где дети будут запускать воздушных змеев, где старики будут сидеть на скамейках и кормить голубей. Я создавал пространства для жизни. А мое собственное тело в тридцать четыре года решило, что жизнь для меня закончилась.

Инфаркт. Слово, которое я всегда считал уделом пятидесятилетних мужчин с пивными животами и хронической одышкой. Не моим. Не моим, который в тридцать два пробежал полумарафон. Не моим, который до сих пор мог поднять два мешка цемента на третий этаж без лифта. Не моим.