Книга Ромашки для Наташки, страница 17 – Екатерина Мордвинцева

Я отложила телефон, взяла в руки карту Михаила Владимировича. Открыла, пробежалась глазами по записям. Сегодня он сдавал анализы. Если все хорошо, завтра-послезавтра можно выписывать.

Выписка. Он уедет. Вернется в свою жизнь — к проектам, стройкам, подрядчикам, которые срывают сроки. Я останусь здесь. В ординаторской с ромашками на столе.

Я закрыла карту. Посмотрела на ромашки. Они смотрели на меня в ответ, и в их молчании было что-то утешительное. Они не задавали вопросов. Не требовали ответов. Они просто были — живые, светлые, настоящие.

Может быть, в этом и есть счастье? В том, чтобы просто быть. Быть здесь. Быть собой. Быть женщиной, которая ставит ромашки в кружку и смотрит на них в перерывах между спасением жизней.

Я усмехнулась своим мыслям. Наталья Сергеевна, заведующая кардиологическим отделением, тридцать два года, сидит в ординаторской и философствует о счастье. Семен Борисович сказал бы: «Наташа, вы слишком много работаете, вам нужен отпуск». Но отпуск у меня был два года назад. Я съездила на море, одна, пролежала три дня на пляже, сгорела на солнце и вернулась раньше срока, потому что скучала по работе. Это ненормально. Я знаю. Но я не знаю, как по-другому.

В дверь постучали. Три коротких удара.

— Да, — сказала я, выпрямляясь.

Дверь открылась. На пороге стоял Михаил Владимирович. В больничной пижаме, поверх которой был накинут халат. В руках — ничего. Он смотрел на меня, и в его глазах было то же спокойствие, что и вчера.

— Михаил Владимирович, — я встала. — Вам нельзя ходить по коридору.

— Я знаю, — сказал он. — Я хотел спросить, можно ли мне сегодня… Но я вижу, вы заняты. Извините, я приду позже.

Он уже повернулся, чтобы уйти, но я окликнула:

— Подождите.

Он обернулся.

— Что вы хотели спросить?

— Можно ли мне сегодня выйти на прогулку во двор? Погода вроде наладилась, и я… мне нужно подышать воздухом. Если вы разрешите.

Я посмотрела в окно. Действительно, дождь прекратился, облака разошлись, и в щели между ними пробивался солнечный свет — робкий, бледный, но настоящий.

— Хорошо, — сказала я. — Но не больше пятнадцати минут. И одевайтесь теплее.

— Спасибо, — он улыбнулся, и улыбка у него была — та самая, открытая, светлая. — Наталья Сергеевна… ромашки стоят.

Я посмотрела на стол.

— Да, стоят.

— Они вам нравятся?

Я хотела сказать: «Это просто цветы», но слова застряли в горле.

— Нравятся, — сказала я тихо.

Он кивнул, как будто это было самое важное, что он хотел услышать. И вышел, закрыв за собой дверь.

Я осталась сидеть, глядя на закрытую дверь. Потом перевела взгляд на ромашки. Они стояли в кружке, чуть наклонив головки набок, и в их молчаливом присутствии было что-то такое, что заставляло сердце биться чаще.

Я взяла телефон, нашла мамин номер и нажала вызов.

— Натали! — голос мамы был удивленным и радостным. — Ты звонишь! С праздником, дочка!

— С праздником, мам, — сказала я. — Как у вас дела?

— Да все хорошо. Папа свой гараж ремонтирует, я пирог испекла. А у тебя как? Как работа?

— Работа нормально, — я помолчала. — Мам, мне сегодня подарили цветы.

— Правда? — голос мамы сразу изменился, стал заинтересованным. — Кто? Тот пациент?

— Тот самый, — я улыбнулась, хотя мама не могла этого видеть. — Он сказал, что я похожа на ромашку.