Книга Лишняя в его семье, страница 56 – Диана Рымарь

— Понимаю, — еле слышно отвечает он.

И, по-моему, еще не совсем осознает всех прелестей своего нового положения.

Ему ж теперь никуда не устроиться. Никаким завскладом больше не работать, это я гарантирую. Максимум — кладовщиком на каком-нибудь захудалом складишке, и то пусть поищет такую работу.

А что? Справедливо. Парень молодой, здоровый — заодно подкачается, пока будет таскать тяжелые коробки. Авось физический труд поможет ему поразмыслить над своими поступками и понять, что такое хорошо и что такое плохо.

— Вы свободны, Дмитрий Олегович, — говорю, поднимаясь из-за стола. — Прошу покинуть офис с личными вещами в течение получаса. Охрана проводит вас до выхода.

И тут этот наглец, вместо того чтобы поджать хвост и убираться восвояси, поднимает на меня взгляд:

— Алмаз Акопович, я все понимаю, я вам здесь больше не нужен. И я уйду без всяких проблем. Но позвольте мне поговорить с Тоней. Я звонил ей много раз, но она не отвечает, и…

Меня аж поджаривает изнутри от такой беспредельной наглости. Ишь ты, разговоры ему с моей Тоней подавай. А фигу с маслом в жопу ему не надо?

— Кто вам, интересно, разрешал ей звонить? — рычу, подаваясь вперед. — Тоня теперь моя невеста, и я категорически запрещаю любые контакты с ней. Понятно изъясняюсь?

— Я не хочу ничего плохого, — лепечет Рудковский, размахивая руками. — Просто по-человечески поговорить. Объясниться. Я понимаю, что был неправ…

— Что тебе от нее надо? — Перехожу на грубый тон, нависаю над ним всей массой. — Все! Кончился твой спектакль! Она ушла от тебя, и точка. Отпусти наконец. Я тебя на километр к ней не подпущу, усек? Или вчера мало получил?

Рудковский сжимается, опускает голову:

— Я… я просто извиниться хотел. Могу я хотя бы увидеть ее один раз, чтобы нормально извиниться? Что в этом такого страшного…

— Тоня в больнице по твоей вине! — взрываюсь окончательно. — С сотрясением мозга лежит, понимаешь? Ни о каких встречах и речи быть не может. Больше того, если ты попробуешь к ней приблизиться, я добьюсь судебного запрета на любые контакты. И поверь, у меня хватает связей, чтобы получить такой запрет в кратчайшие сроки.

— Можете тогда хотя бы… — он запинается, лезет во внутренний карман пиджака, — хотя бы передать ей письмо?

Это неожиданно. В наш век айфонов и социальных сетей мало кто пишет письма от руки. Однако этот недоносок, похоже, накатал целый роман. Он протягивает мне пухлый конверт — белый, плотный.

Я беру его, взвешиваю в руке, приличный.

— Можете передать? — умоляюще смотрит на меня Рудковский.

— Передам, — коротко отвечаю. — А теперь проваливай.

Спроваживаю его, благодарю аудитора за отличную работу и тоже отпускаю. Остаюсь один в кабинете с треклятым письмом в руках.

Совесть, конечно, верещит, но не очень громко.

Вскрываю конверт без лишних размышлений. Внутри целых пять листов, исписанных мелким, аккуратным почерком. Читаю и постепенно обалдеваю от красноречия бывшего сотрудника.

«Моя дорогая, единственная Тонечка…» — начинается этот опус.

Дальше — слюни, сопли, розовые единороги, люблю, трамвай куплю.

Читаю до конца, потом тщательно комкаю все пять листов и отправляю прямиком в корзину для мусора под столом.

Хрен я Тоне что передам. И правильно сделаю.