Книга Где болит, там любит, страница 90 – Екатерина Ромеро

— Да я то что. Не обижаюсь я на тебя, не за что. Гордей, знаешь, ты один у меня остался, нет больше никого. Твои родители когда погибли, ты сильно плакал, маленьким был. Я тебя выходила, вырастила, так что ты сильный. Борись, сынок.

— Я не хочу быть никому обузой.

— Да это понятно, конечно, ты же такой гордый, но если тебе ни меня, ни себя не жалко — Дину пожалей. Вон она, там за дверью стоит и плачет. По тебе, ты уже все свои авансы израсходовал, мой мальчик. Не рви душу девочке, ты и так напортачил.

— Я гоню Дину. Велю уйти, а она не слушает!

— И не послушает. Такая, как Дина, хвостом не вильнет, и в беде не бросит. Вот ты тут характер показываешь, она терпит, а потом выходит и плачет. Молиться она каждый день, Гордей. За тебя.

Сглатываю, глаза наполняются слезами.

— Я не знал этого.

Становится стыдно. Впервые настолько сильно.

— Беда показывает, кто твой настоящий друг, кто поможет. Ты ей сердце не рви, парень. Не любишь — отпусти, а коль все же любишь — держись за Дину обеими руками! Крепко держись, Гордей, потому что сам знаешь — Дина твоя, бриллиант неограненный. Ну все, чего тебя учить, сам все знаешь, пошла я. Держись, сынок, нос не вешай.

Я долго лежал в постели после того, как Фрося вышла и понимал, что это все мне неспроста дано. Только сейчас я понимаю, что Дина уже тысячу раз могла меня послать, сейчас особенно. Она могла меня бросить, попинать даже ногами. Я ведь даже встать не могу, кабачок самый настоящий, но она не ушла, а я ненавидел себя за то, что причинил ей столько боли.

У меня заболело в груди. Резко, так сильно, остро. Дышать стало тяжело, и я тоже это понял: где болит, там любит, а у меня болело, адски просто.

* * *

Он долго говорит с бабушкой Фросей, и когда она уходит, я заглядываю в палату. Гордей лежит, ухватившись одной рукой за сердце.

— Что такое? Болит, тебе больно?

— Да. Где болит, там любит.

Гордей тяжело дышит, а после берет мою ладонь и целует ее, прикладывает к щеке.

— Прости меня, Дина. Прости, пожалуйста! Если сможешь.

— Да за что? Гордей… все прошло уже.

— Нет. За все прости. За ту ночь, за то, что допустил в прислуги тебя взять, что унижал тебя. Ты не достойна всего этого. Ты достойна лучшего.

— Мне не надо лучшего. Я уже его нашла.

— Иди сюда, пожалуйста, подойди ближе.

Наклоняюсь, и он целует меня в губы. Плачу, не могу я так, не могу видеть его такого.

Гордей тяжело дышит у него слезы стекают по щекам.

— Прости меня…прости, дурака.

— Я простила тебя. Не сержусь, честно! Ты поправишься. Ты обязательно встанешь на ноги!

— Простила?

— Да.

— Тогда можно попросить тебя кое о чем?

— Конечно.

— Дай мне того супа. Пожалуйста.

Усмехаюсь сквозь слезы. Гордей захотел есть. Сам наконец-то. И я кормлю его с ложки. Мне все равно, как это выглядит. Я просто, хочу чтобы он жил. Мне этого достаточно.

* * *

Прошло шесть недель

Гриша, Мирося и Артур

— Ну как они там, Гриш?

— Да как… борются. С реанимации нашего гордого орла перевели в обычную палату, но изменений особо никаких.

— Так, а прогнозы, что говорят врачи? Артур?

— Да плохо там все. На коляску его посадили, но это тоже так. Не ходит он сам, не сидит даже.

— Артур, а можно еще что сделать?

— Нет, к сожалению. Тут от организма зависит, ну, и от его желания, конечно. Не хочет Гордей бороться за себя, а надо. Я вчера еще с его врачом говорил. Вроде, и снимки лучше, гипс с руки сняли, а он встать не может. Психует потом, и тяжелый ведь. Динка его не поднимет сама, помощь нужна. Жопа, короче, полная.