Книга Где болит, там любит, страница 51 – Екатерина Ромеро

Останавливаюсь. Бросаю быстрый взгляд на него. Вдох-выдох, спокойно, он просто хочет тебя побольнее уколоть, я уже привыкла.

— Это мое дело. Не твое.

Нарезаю хлеб, расставляю тарелки.

Внутри паника, которую я старательно скрываю.

— Правильно, не мое, — басит Зарубин и кладет что-то на край стола.

— Что это?

— Сама посмотри.

Беру этот листочек в руки, быстро пробегаюсь по нему глазами. Заявление об академе, уже подписанное от моего лица.

— Как это? Я этого не подписывала.

— Декан рогом уперся, не стал тебя отпускать. Сказал, как надумаешь, вернешься. Место за собой сохранится.

Судорожно хватаю ртом воздух. Смотрю на Гордея и понимаю, что он врет. Я знаю, что тогда сказал мне декан. Что это мой выбор и он уговаривать не станет.

— Зачем ты договорился с ним? Зачем решил это за меня?! Я тебя об этом не просила. Не просила!

Слезы подступают к горлу, больно.

— Забери эту бумажку, я бросила университет!

Тыкаю ее ему в грудь, но Гордей не берет, просто смотрит на меня своими красивыми карими глазами.

— Ну, бери, чего ты? Бери же!

— Ты не должна бросать учебу из-за меня, девочка.

— Это не из-за тебя! Моя жизнь вообще тебя не касается!

— Правда? А мне кажется, мы уже сильно повязаны, хотя бы в том, что я был твоим первым, я трахнул тебя в пьяном угаре не по согласию, а ты, такая святая, забрала заявление. Да, Дина? Так было в твоем понимании?

— Нет… ничего не было.

— Да не придуривайся, дяди тут нет. Ты должна была сразу сказать о том, что Герман тебя шантажировал!

Отворачиваюсь, слезы стекают по щекам, быстро их вытираю. Узнал все же, видно, Мироська все ему рассказала, вот блин.

Внезапно, Гордей за руку меня берет, к себе прижимает:

— Ну чего ты плачешь опять?! Сволочь я, да? Скажи!

— Бог судить тебя будет. Не я.

— Да ладно, я знаю, о чем ты думаешь. Если бы не дядя, мне пиздец бы был, мы оба это знаем. Он так сильно меня держит, невольно вдыхаю его запах. Сердце вот-вот сломает ребра, я так не могу.

— Пусти… пожалуйста, Гордей, отпусти.

И он отпускает, сжимает руки в кулаки, а после со всей дури бьет по столу. Так сильно, что аж тарелки подскакивают, а после поворачивается ко мне.

— Ударь меня.

Кажется, мне это послышалось, но нет.

— Что?

— Ударь меня! Ну же, Дина, сделай мне так больно, как я сделал тогда тебе! Смелее!

Бьет себя в грудь, а я только воздух хватаю. Не падай, умоляю тебя, просто стой.

— Ну что ты смотришь на меня, а, белочка? Да, я такой, я такой, Дина! Ты была невинной, я тебя грубо поимел. Вот наша правда, и она некрасивая, хоть есть заявление это чертовое, хоть его нет!

Всхлипываю, слезы катятся по щекам.

— Прекрати…не надо.

— Ну что ты смотришь на меня, как на дьявола?! Ударь меня, отплати хоть так, ну же!

Хватает меня за руку, но я пугаюсь его, вскрикиваю:

— Отпусти, не трогай! Пусти!

— Гордей!

Это Ефросинья Никифоровна. Она входит на кухню, опираясь на тяжелую трость.

Гордей тут же меня отпускает, чертыхается, отходит на шаг назад. Быстро вытираю слезы, натягиваю приветливую улыбку.

— Привет, ба.

— Ты как с девушкой себя ведешь, парень? Совсем уже что ли? Деда вспомни. Он никогда себе такого не позволял. Ты не на улице вырос, сынок, где твои манеры. Добрый вечер, Диночка.

— Добрый вечер, бабушка Фрося.

— Садись с нами ужинать, детка.