Книга Шпильками по самомнению, страница 86 – Екатерина Мордвинцева

Алиса села, положила сумку на колени, сжав её ручки. Тишина в кабинете была плотной, напряжённой, но не враждебной. Она ждала, что он поднимет голову, начнёт разговор, задаст тон. Но он продолжал смотреть в экран, его пальцы замерли над клавиатурой. Он не играл в паузу. Он просто… собрался с мыслями.

— Крис… ей лучше, — наконец начала она, и её голос прозвучал слишком громко в тишине. — Температуры нет, кашель почти прошёл. Врач говорит, что кризис миновал.

Он кивнул, всё ещё не отрываясь от монитора.

— Хорошо.

Ещё пауза. Алиса видела, как его челюсть напрягается, как он сглатывает. Он нервничал. Матвей Третьяков, ледяной стратег, нервничал. От её присутствия.

— Я пришла… сказать спасибо, — выдохнула она, и слова показались ей жалкими, несоразмерными тому, что он сделал. — За врачей. За сиделок. За… за всё. Ты спас её. И… меня.

Наконец он медленно поднял на неё глаза. И её дыхание перехватило. В этих тёмных, всегда таких контролируемых глазах она увидела не гордость, не удовлетворение от хорошо выполненной задачи. Она увидела боль. Глубокую, измотавшую его боль.

— Не за что, — тихо сказал он. Его голос был лишён всякой бархатистости, был простым и усталым. — Это было необходимо.

— Необходимо кому? — не удержалась она. Вопрос вырвался сам. — Мне? Или это была… ещё одна часть твоего плана?

Он откинулся на спинку кресла, закрыл глаза на секунду. Когда открыл, в них была только усталая ясность.

— Нет плана, Алиса. Его не было с того момента, как ты ушла. Я пытался… я пытался придумать новый. Инвестиции через подставные фонды, наблюдение, контроль на расстоянии. Старые привычки. — Он горько усмехнулся. — А потом пришёл звонок про Крис. И я понял, что все эти планы — дерьмо. Пыль. Они ничего не стоят перед простым фактом: тебе было плохо. Тебе нужна была помощь. И я мог её дать. Вот и весь «план».

Он говорил с такой обезоруживающей прямотой, что у неё сжалось горло.

— Но зачем? После всего, что я сказала… после того, как я сбежала… — её голос дрогнул.

— Именно поэтому, — перебил он её, и в его тоне впервые прозвучала сдавленная страсть. — Потому что ты сбежала. Потому что я довёл тебя до этого. Потому что я назвал твою боль «истерикой» и отмахнулся от неё, как от назойливой мухи. — Он встал, отвернулся к окну, глядя на серое небо. Его плечи были неестественно напряжены. — Я думал, что проиграл, когда ты ушла. Но я ошибся. Я проиграл ещё раньше. В тот миг, когда перестал слушать. Когда решил, что моя логика, мои правила — важнее твоих чувств.

Он повернулся к ней. Его лицо было бледным, но решительным.

— Я не прошу прощения. Слова ничего не стоят. Я просто… я научился. Вернее, начал учиться. На своих ошибках. На этой пустоте, которая осталась после тебя. В этой пустоте было слишком тихо, Алиса. Слишком… мёртво.

Он сделал шаг к столу, опёрся на него ладонями.

— Ты говорила, что я строю клетки. Ты была права. Я строил их всю жизнь. Для себя. Для других. И для тебя — самую роскошную. Я думал, что если я запру тебя в самом безопасном, самом лучшем месте, то ты будешь моей. Но ты не вещь. Ты — человек. Со своей волей. Со своей болью. Со своим правой бежать куда угодно, даже от меня.

Он замолчал, его грудь тяжело вздымалась. Алиса сидела, не шелохнувшись, заворожённая его исповедью, каждое слово которой падало ей на сердце, как камень, то холодный, то обжигающий.