Книга Наглый. Плохой. Злой, страница 88 – Юлианна Орлова

— Я бы так и сделал, но ты пока что по документам чужая, а это мы очень скоро исправим. Потому и прикидываюсь вежливым, — улыбается шире, но в глазах теплится волнение. Я не ответила.

И вот я киваю, одновременно шепча:

— Да, конечно, да…

Он чуть сильнее прикладывается к моим губам и углубляет поцелуй, и меня больше нет. Есть только искреннее наслаждение, которое у меня теперь вместо крови, а боль уходит под действием окситоцина.

ЛЕША

Оставлять ее даже на пару часов кажется пыткой. Мне и самому, по правде говоря, надо было прокапаться в больничке, но я одну капельницу сделал, прорыгался, обмотался бинтами и все, забыл обо всем, потому что важнее всего Яна. Ее благополучие. Ее здоровье.

Я хочу перевезти ее за границу, чтобы наверняка лечение прошло хорошо, и чтобы никаких новых негативных потрясений.

Но врачи против, так что пока что Яна будет тут.

В моем доме сейчас своеобразный штаб. Мне пришлось на это согласиться, особенно после своего прокола. Кто ж знал, что айтишник, который слил мне переписку, слил заодно и меня. Сыграл и вашим, и нашим и стал миллионером.

За это он уже ответил.

А отец ускорил все процессы, что были запущены мной. И не дал Верховцеву применить связи. Хотя какие еще связи могут быть, если он уже давно всем поперек горла встал, только люди боялись его трогать.

А когда есть за что — тронуть можно и даже нужно, в каком-то смысле и удобно, ч тоыб не вонял.

— Сын, у нас гости, — батя встречает меня у входа в хмуром настроении, и я пока вопросов не задаю.

В кабинете вижу нашего юриста Авдеева, который помогает топить Верховцева. Он и был тем, кто максимально ускорил расследование, чтобы взять уже ублюдка за яйца при полном параде. И именно благодаря ему удалось организовать для этого “Альфу”.

Мало иметь компромат, нужно еще уметь запустить из него дело, ведь очень многое может отсеиваться по причине того, что не имеет доказательной базы.

— Привет, Михалыч, — подмигиваю ему здоровым глазом и протягиваю руку.

Этот мужик всегда смурной, и всегда в идеальном костюме и рубашке. Скучный, но умный. Годков ему около тридцати пяти, но по манере поведения все шестьдесят.

— И вам не хворать, Алексей, — жмет руку и садится в кресло, запрокинув нога на ногу. — Я к вам с новостями, которые через пару часов могут попадут в СМИ.

— Надеюсь, приятные.

Авдеев смеется, а затем всматривается в меня с прищуром:

— Как посмотреть. Сегодня утром лечащий врач Петраковский на обходе обнаружил мертвого Верховцева Кирилла Эдуардовича в собственной палате, под которой дневала и ночевала охрана.

Какого, нахрен, черта происходит?

Мое лицо — непроницаемая маска, по которой не прочитать и не отследить совсем ничего. И только внутри такой компот варится, что самому страшно. И злоба, и воодушевление, и непонимание. Но внешне…

Внешне я гребанная непоколебимая скала.

— Что ж, земля ему стекловатой. Спасибо за новости, но благой эту весть назвать не могу. Я бы предпочел, чтобы он страдал и мучился, а не сдох в больнице в шикарных условиях.

— Как такое могло случиться? Туда допуск ограничен же, — батя вклинивается, и Авдеев переключается на него.

— Мне тоже интересно это узнать, но нет ничего невозможного, да? Особенно для семьи Давыдовых, как я погляжу, — хмыкает он.