Книга Наша навсегда, страница 104 – Мария Зайцева

— С трудом, — пожимает плечами тот, — но ты привыкнешь со временем к тому, что их хочется пристрелить. Но нельзя.

— Нельзя, — сожалеет Большой, — столько проблем бы разом решилось.

Я перевожу взгляд с одного на второго, потом немо взываю к своим мужчинам. Камень только пожимает плечами едва заметно, его эти речи вообще не трогают. Он свое сказал, позицию обозначил, на этом все.

Лис усмехается, подмигивает мне:

— Не обращай внимания, малышка, старые пердуны молодость безбашенную вспоминают.

— Бойцы поминали минувшие дни… — киваю я.

— Точно.

— А твой-то, — указывает на Лиса сигарой, экспроприированной из коробки на столе, Большой, — весь в тебя. Такой же утырок конченный.

— Гены, — философски выдыхает дым Бешеный Лис.

Судя по сощуренным в холодном веселье глазам Лиса, надвигается второй круг ругани.

Хорошо, хоть спокойной.

Мужчины уже выяснили все звенья в пищевой цепочке, и теперь кусаются чисто из спортивного интереса. Напряжение сбрасывают.

А я понимаю, что как-то ужасно устала за этот день.

И очень сильно хочется плюнуть на все выяснения, и просто уткнуться в плечо Камня, вытянуть ноги на колени к Лису… И так вырубиться.

Но у судьбы на меня сегодня другие планы.

Телефон мой трезвонит неожиданно, номер городской.

Поднимаю трубку.

— Василиса? — мужской голос, знакомый, — я лечащий врач вашей мамы…

Я в этот момент испытываю острейшее желание отбросить телефон в строну и закрыть уши руками. Это может быть всего лишь обычный звонок, например, врачу надо согласовать со мной изменение в лечении или еще что-то, но в голове жестким битом стучит: “Это все. Все. Все”.

— Ваша мама скончалась сегодня, в восемнадцать тридцать… — бьют меня неотвратимые слова, и я все же не выдерживаю. Выпускаю трубку из рук.

Ее тут же подхватывает Камень, щурится на меня тревожно, прикладывает к уху и слушает врача, кивает.

А меня обнимает Лис.

Порывисто, сильно, сжимает со спины так, что дышать тяжело становится. Или это от другого?

Не сразу понимаю, что меня душат слезы.

Они текут по щекам, а внутри — по гортани, закупоривают, заставляют сжаться.

И мне ужасно хочется получить больше воздуха, больше, больше! Царапаю горло, и Лис тут же перехватывает мои руки, целует вспоротую ногтями кожу. Его губы горячие, а я — холодная.

И не вижу ничего.

Только Лешку, молча кивающего в ответ на слова врача, а затем задающего короткие вопросы. При этом он не сводит с меня напряженного взгляда, а я сказать ничего не могу. Лис не выпускает, держит, целует, что-то шепчет, я даже не слышу, что именно. Просто понимаю, что он меня греет. Они оба сейчас греют.

Потому что холодная я совсем. Дрожу.

Все остальное словно в тумане: расстроенный голос Большого, короткие распоряжения хозяина дома, потом мы куда-то идем, едем…

За окнами машины мелькают деревья.

А мне холодно. И тепла сидящих рядом с двух сторон мужчин не хватает.

Голос врача на репите звучит в голове.

Умерла. Умерла. Умерла.

Вот и все.

Все.

У меня никого не осталось. Совсем никого.

— Совсем никого… — я шепчу это вслух, для себя. Но меня слышат.

— Мы есть, малышка, — голос Лиса непривычно серьезный и нежный, а его поцелуи — утешающие, — мы. Я и Камешек.

На мои холодные ладони падает огромная огненная рука Лешки. Он не умеет утешать. Делает то, что умеет. Греет.