Книга Измена. Я только твоя. Лирическое начало, страница 24 – Мари Соль

— Что за хрень?

— Эй, кто выключил свет?

— Осторожно! — раздалось в темноте.

На площадке толпились соседи. Все шумели, светили друг другу в глаза.

— Не одни мы такие, — прокомментировал Саня.

Подбежав к окну, Лёлька воскликнула:

— Блин! Офигеть! Тут вообще темень!

Мы все подошли, спотыкаясь. Застыли, увидев кромешную тьму за окном.

— И чё делать? — опечалилась Ника.

Все повздыхали, а ты предложил:

— Есть же свечи! Зажжём?

Я усмехнулась, в темноте особенно остро почувствовав близость наших распаренных танцами тел.

— Шампусик остался, — Жека нащупал бутыль.

Лёлька вздохнула:

— Салаты.

— Ну, вот! — оживился Санёк.

Мы поставили свечи, устроились возле стола. Вместо телика Женька топил анекдоты. Саня вынул гитару. Та всё это время ждала в уголке. И что-то такое запел, отчего все умолкли, прислушались. Снаружи кричали, пытались дознаться, как быть. Свет, что погас неожиданно, взбаламутил весь дом. Но только не нас! Ведь в уютной однушке было светло от живого огня. И тепло от душевного света.

Я надела кулон с аметистом. Прислонилась к тебе.

— С новым годом, любимый, — тихо шепнула на ушко.

Ты улыбнулся, поднёс мою руку к губам. Знаешь, а ведь тот новый год был счастливейшим в жизни! Спустя много лет, я, как будто сейчас, ощущаю касание губ на руке…

Отец влез в долги и зачем-то открыл автомойку на базе нашего сервиса. Никто не мыл там машины, только ковры иногда. До тех пор, пока туда не устроилась ты…

Сменщицы, Люба и Надя, дружили. Они мыли всё сами, а ты красовалась. Ходила туда-сюда! Тряпочкой шлифовала окошки. Помню, парней, что курили на улице. Они были старше меня. Два слесаря, два весёлых гуся. Они пожирали тебя глазами. Обсуждали, кто первый! Я застукал их с поличным. Накрыл разговор и был просто в ярости.

— Вить, ты чего? — возмутился Виталик.

Я замахнулся. Хотя он был выше меня. Но не ударил. Не смог! А только рявкнул ему в лицо что-то обидное и выместил злость на тебе.

— Вить, ты пугаешь меня! — возмущалась в открытую.

— Ты уволена! — объяснил я «за кадром».

— Как? Почему? — непонимающе бросила ты и окатила меня мокрой губкой.

— До тех пор, пока я не введу униформу, — выдохнул я.

— А что такое? — осмелилась ты меня спрашивать.

Я оглядел тебя многозначительно. Одни джинсы чего стоили! Задница как на открытке. Только ценника не хватает.

— Я так решил! — ответил я дерзко.

Но такой ответ не устроил тебя:

— Ах, так? Так значит, это твоё решение?

На следующий день ты пришла опять. И заявила, что, пока официально не принята на работу и работаешь исключительно, как альтруист.

Я отправился к папе. Было стыдно просить! Но я это сделал.

— Ты хочешь, чтобы я её выгнал? — спросил он меня.

Чего я хотел? Чтобы он запретил тебе приходить сюда. На веки вечные! С другой стороны… Тогда я тебя контролировал. И отмерял тебе ровно тот уровень мужского внимания, какой мог устроить меня. Комплименты — да. Но никаких приставаний, вопросов, бесед и подмигиваний. Ты нарушала все эти правила. Улыбалась, моргала и строила глазки.

— Тщательней мой, — приговаривал я, проходя мимо, как будто случайно.

Ты усмехалась, и начинала послушно тереть. Эта игра в «начальника и подчинённую» нас возбуждала. И продолжалась в постели.

— Стой, малышка. Ты лишаешься премии! — прижимал я тебя.