Книга Измена. Я только твоя. Лирическое начало, страница 22 – Мари Соль

— Что это? — взвизгнула Лёлька.

— Жень, ты с ума сошёл? — Ника нахмурилась.

— Ты хоть стирал их? — добавила я.

— Обижаешь! В новый год во всём новом! Слыхала? — насупился Женька, и отобрал табурет. Из нас троих достать до макушки без табурета не смог бы никто, — Красный цвет, между прочим, к деньгам, — добавил он многозначительно, прежде чем выйти.

Магнитофон перематывал ленту. Стол наполнялся закусками. Лёлька, хозяйка от Бога, настругала салатов. Оливье и мимозу, селёдку под шубой и морковь с чесноком. Ника варила картошку, в духовке томились куриные бёдрышки.

Парни хватали нарезку, вынуждая меня подрезать. Они напомнили мне желторотых и вечно голодных юнцов, стайки которых атаковали меня в супермаркете. И дегустировать после такого налёта было нечего! Приходилось идти за «добавкой».

По телику шёл «Голубой огонёк», во дворе поджигали петарды. Картошка вскипела, и Лёлька достала «картофельный пресс».

— Давилка! — исправила Ника.

— Толкушка, — добавила я.

— У нас будет картошка в депрессии, — Вероника взяла сигарету.

— Форточку шире открой! — тут же вскрикнула Лёлька.

— Почему в депрессии? — не поняла я.

Ника вздохнула, будто речь шла о ней:

— Ну, потому, что подавленная.

Я улыбнулась:

— Придумала, что загадаешь?

— У неё одно желание — дрыснуть в Америку! — фыркнула Лёлька.

Желанием самой Лёльки было родить. А моим… стать актрисой. Такой, чтобы Витя гордился! Чтобы он приходил на спектакли с букетом в руках. Чтобы плакал, ну, или хотя бы смотрел неотрывно на сцену, где я исполняю одну из главных ролей.

— Да, представь себе, — бросила Ника.

Мы все, втроём, были в платьях. Моё — изумрудного цвета, с разрезом вдоль правой ноги и обнажённой спиной. Ника, подобно змее, обтянулась в изящное мини. Верх абсолютно закрыт, но сквозь ткань проступают изгибы. А Лёлька, в привычной манере, оделась в крахмальные рюши. Так что фартук ей шёл! Не в пример нам двоим.

Я присоседилась к Нике, взяла сигарету из пачки.

— А что мне, всю жизнь, прозябать рядом с вами? — съязвила подруга.

— Ой, больно нужна ты нам! Ну и вали в свою Америку. Уже который год просишь у деда Мороза, а он всё исполнить не может, — насупилась Лёлька.

Ника задумалась:

— Может просить надо как-то иначе?

— Наверное, он исполняет желания только послушных девочек. Ты хорошо вела себя в этом году? — уточнила я с серьёзным видом.

Ника вздохнула:

— Не очень.

Старый год проводили, а новый был встречен весёлыми криками. Ребята открыли шампанское, половина которого гейзером вылилась прочь из бутылки, затопила салат оливье. Лёлька громко ругалась на Женьку, а тот убеждал, что доест её «мокрый салат» несмотря ни на что.

Я ощущала такое безмерное счастье! На душе было тихо, спокойно. Хоть вокруг все ругались, и музыка пела и телик кричал. А мне было так хорошо, что не высказать вслух. Потому я молчала и тихо ловила твой взгляд.

Ты поднял бокал с недопитым шампанским:

— За нас? — предложил.

И я поддержала тебя, аккуратно коснулась бокала своим, под столом отыскала прохладные ступни.

Когда первую партию тостов озвучили, мы внезапно остались одни. Женька с Никой закрылись в туалете. Лёля с Саней болтали на кухне. А мы… обменялись подарками. Я завернула машинку в фольгу, нацепила открытку.

«Моему автолюбителю», — гласила надпись внутри. А чуть ниже было написано мелким курсивом: «Люблю тебя, Нюта».