Книга Измена. По нотам любви, страница 82 – Мари Соль

— Нет, ты тоже у меня особенная. Но он мужчина, пойми, — мама тяжко вздыхает, — Тут и обычные вон, изменяют. А уж от этого верности требовать… Вон, его папка! Ты ж помнишь, на ком он инфаркт заработал?

Я хмыкаю. Да, уж! Но я всегда думала, что младший Липницкий — другой. Артур всегда сворачивал тему, если я начинала об этом. Если я говорила, что он будет мне изменять, утверждал:

— Я другой! Однолюб. Мне нужна ты одна. Я такую как ты, не найду в целом мире.

— Знаешь, я ведь никогда его не ревновала ни к кому. А тут, какое-то предчувствие. Я её увидела, и сразу поняла! Только себя убеждала в обратном.

— Ну и как она выглядит? — щурится мама, — Небось, блондинка грудастая?

— Не поверишь! — отзываюсь с усмешкой, — Совсем наоборот. Брюнетка, плоскодонка вообще. У меня и то тела больше. Такая прям девочка. Нежная, скромная!

— Вот такие и ловят мужчин на свою срамоту, — утвердительно фыркает мама.

— Мам, — говорю, — А отец изменял?

Мама, помешкав, взрывается смехом:

— Твой папка? Попробовал бы он! Я бы ему изменила, — отсмеявшись, она добавляет, — Такие, как твой отец, налево не ходят.

— Какие такие? — опять хмурюсь я.

— Ну, такие! — пожимает плечами, не в силах выразить словом, — Не по этому делу он. Он же детей хотел! Сразу сказал мне: «Маняша, люблю ни магу!».

Мы смеёмся.

— Он если бы даже налево сходил, то потом бы челом бил всю жизнь, искупая вину, — говорит мама.

И я понимаю, что это действительно так. Другого он сорта. Не низшего, нет. Наивысшего! Просто другого.

— Ну, а вы с ним ребёночка-то не успели зачать? — понижает мать голос.

Я машу головой:

— Не успели.

— Ну, а ты уверена в этом? — всё ещё шепчет она.

— Да, конечно, мам. Только что начали. Так не бывает, чтоб сразу! Сама ж говорила мне, помнишь?

— Да, оно может, и зря, что не бывает, — сокрушается мама, глядя в пространство перед собой, — Сейчас-то тебе ещё тридцать три года. А пока разведётесь, пока отстрадаешь своё и найдёшь кавалера, уже сорок стукнет. А там и рожать поздновато. Останешься ты без детей.

— Нет! Лучше, по-твоему, быть матерью одиночкой? — удивляет меня ход её мыслей.

Моцарт входит на кухню. Передними лапами тянется, зад оттопырил, а хвост задрал вверх.

— Вон, мой ребёнок, — киваю я на кота.

Мама тянется, чтобы погладить.

— Смотри, он с характером! — предупреждаю её.

Однако же Моцарт внезапно даётся коснуться себя. И, присев возле мамы, начинает нализывать лапы.

— Ну, надо же, ма! Он бы вот так никому не позволил. Чтобы прям с первого раза, — поражённая, я продолжаю смотреть, как мать чешет котяру за ушком.

— У нас с ним много общего, да? Бетховен? — продолжает она называть его так, — Мы с ним оба терпеть не можем Иду Карловну!

Мы смеёмся. На кухню заходит Юрец:

— Может, чаю поставить?

— Ой! — мама, вскрикнув, пугает кота, — У меня же пироженки в сумке!

Мы с братом глядим друг на друга. Как в детстве.

«Ну как? Отругала?», — говорит его взгляд.

«Обошлось», — отвечаю глазами.

Мне жалко его и себя. Нас обоих. Таких невезучих! Таких одиноких. Но всё же родных. Почему и меня и его угораздило так полюбить недостойных людей? Он влюбился в Наташку, которой, по сути, плевать на него. Я полюбила Артура, который не видит проблем в совершенной измене. Но у Юрки хотя бы есть сын. У меня… Только кот.