Книга Измена. По нотам любви, страница 78 – Мари Соль

— Моцарт! Ты помнишь его? — говорю.

— Ну… конечно, — кивает Юрец, — А чего ты его притащила? Ида что ли прогнала?

На лице у него возникает усмешка. Эта старая ведьма могла! Даже представить боюсь, как бы она притесняла кота после того, как я съехала. Наверняка бы, вообще не кормила его! И придумала кличку похуже, чем просто «животное».

— Ещё чего! Я сама забрала! — я фыркаю, раздеваясь и вешая вещи на вешалку к Юрке. Н-да, прибраться бы тут не мешало! Займусь.

— Уль, а чего ты…? Ну… С чемоданом? С Липницким что ли поссорились? — пытается Юрка понять. Он так и держит переноску на вытянутой руке, словно боится, что кот оцарапает даже сквозь сетку.

— Я ушла от него. Мы разводимся, — говорю я спокойно. Отстрадалась. Отнылась. Слёзы вытерла, сопли подтёрла. Могу говорить без эмоций. Почти.

Юрка молчит. Я, обернувшись к нему, вижу круглые, как блюдца, глаза.

— Разводитесь? — шепчет.

— Не ты ли мне всегда говорил, что мы друг другу не пара? — усмехаюсь, ища под тумбочкой тапки. По этому полу я бы не стала ходить босиком.

Найдя Юркины, сую в них ноги. Ничего, что они огромадные! Ладно, куплю.

— Я… говорил, — он бормочет, — Я ж в шутку.

— Мы поживём у тебя, ты ж не против? — улыбаюсь я брату.

И смотрю так, словно у него есть выбор.

— Мы? — говорит.

Я киваю на Моцарта.

— Ааа, — тянет Юрка, — Вот это чудовище будет здесь жить?

В их первую встречу Моцарт его оцарапал. Набросился на ногу, впился когтями, порвал все носки.

— Моцарт, поздравляю тебя! — говорю в переноску, — У тебя новая кличка, теперь ты — «чудовище».

— Не, ты серьёзно? — нервно хмыкает Юрка.

— А то! — говорю, вынимая горшок для чудовища. Куда бы поставить? Так, чтобы Моцарту было удобно, — Вы поладите! — бросаю я брату.

— Ага, — с сомнением в голосе отзывается он.

— Ты просто к нему не приставай, не заигрывай, носки стирай чаще. Моцарт не любит вонючих носков, — изрекаю.

— Да что ты? — придирчиво хмыкает Юрка, — А что ещё он не любит?

— Не любит громких криков, закрытых дверей, не любит, когда ему смотрят в глаза, не любит, когда его гладят…

— Короче, я буду держаться от него подальше, — Юрка трясёт переноской, — Эй, ты! Чудовище! Слышишь? Это я тут хозяин. Ты в моей берлоге, ясно тебе?

— Он по-человечески не понимает, — сокрушённо вздыхаю, — Давай его выпустим?

— Сама выпускай! — Юрка суёт переноску, отходит.

Я ставлю на пол, открываю замочек:

— Кысь, кысь!

Моцарт зыркает, но выходить не торопится.

— Ладно, дадим ему время, — машу я рукой, — Надо в миску корма насыпать, может быть это поможет. Кот в шоке.

— Я тоже! — идёт следом за мной Юрец, косясь на переноску.

— Юр, — говорю, — Я к родителям съеду. Но не сейчас! Надо папу как-то подготовить морально. Представь, второй по счёту развод в семье.

— Зато теперь не я неудачный ребёнок, а ты, — усмехается Юрка.

— Иди ты! — толкаю его.

На кухне у Юрки бардак. Посуда немыта, замочена в мойке. Плита… Скажем так, после Идиной кажется просто ужасной.

— Н-да, ну и засрался ты, братец! — журю.

— Я вообще-то гостей не ждал, — утверждает. Но чайник ставит. И, открыв холодильник, ищет, чем бы меня накормить.

Я насыпаю корм в миску, нахожу ей местечко в углу. Когда чай закипает и Юрка, сварганив на скорую руку «перекусон», садится за стол, я вздыхаю:

— Он нашёл себе новую музу.