Книга Измена. По нотам любви, страница 44 – Мари Соль

А с Артуром у них панибратство. И сейчас Моцарт пойман в тиски его рук:

— Эй, котейка! Ты что, попутал, да? Берега попутал, а? — играет с ним муж. Так играет, что, кажется, вот-вот лишится руки. Моцарт вцепился ему в указательный палец зубами.

— Артур, отпусти его! — требую я.

— Нет, ну ты глянь! Это ж зверь? Это ж хищник? Ты зверь, да? Ты зверь? — продолжает он тискать кота.

И Моцарту это не нравится. Но он терпит! Кусает и терпит. Не сильно кусает. Ибо знает, что если укусит сильней, например, до крови, то будет наказан и выдворен за пределы «зоны комфорта». А там, за пределами хуже, чем тут. И он терпит нападки Артура. Но и сам не сдаёт!

Подставив руку под голову, я наблюдаю. Да как мне вообще могло прийти в голову нечто подобное? Нет, я верно с ума сошла. Буся не сможет. Да он лучше руку себе отгрызёт, чем будет в кого-то и с кем-то… Воспитан не так! И в чём и права Ида Карловна, так это в том, что он предан. На мой взгляд, не только искусству. И мне.

Наигравшись, наш кот умудряется выскользнуть. Энергия в нём ещё дышит, и он выгибается, громко шипит. А затем, угнездившись меж наших подушек, принимает обычный, возвышенный вид.

— Так, что-то я не допонял, — возвращается Буся к оставленной теме, — Так что значит, «ты соврала»?

— Я? — я пытаюсь уйти от ответа, — Не знаю, о чём ты. Напомни?

— А я напомню тебе, — он ползёт в мою сторону, мечется взглядом, решая, куда укусить.

— Бусь! Не надо! Не надо! Ну, перестань! — поджимаю колени.

Артур принимается грызть мою ляжку. И кто ещё зверь?

— А ну, признавайся, женщина? — закинув мои икры к себе на плечо, он вцепляется взглядом.

— Ты в любом случае вёл себя гадко! — говорю я в своё оправдание.

— Так? Что я делал? — настойчиво требует он.

— Приставал! — отвечаю.

— Ага, — эту версию он принимает, — А как?

— Лез под юбку в машине, на глазах у водителя, — преисполнившись достоинством, я напряжённо дышу.

— Прямо в машине? — таинственно шепчет Артур. И рукой пробирается ниже, к трусам.

— Бусь, ты дурак? Прекрати! Там прокладка, — заслоняю ладонями щель.

Опомнившись, он хмурит брови:

— Вот чёрт!

— А ещё, — понижаю я голос, — От тебя несёт перегаром! Так что с матерью хоть не целуйся.

— Да она свои палки выгуливает, — усмехается он.

Я хочу уточнить, имеет ли он ввиду её ноги? Но Артурчик про лыжные палки! Точнее, про палки для лыжной ходьбы. Ида Карловна тут возомнила себя скандинавкой. И ходит теперь по району. В комбезе и с белым хвостом.

— Ну, отлично. Ты значит, голодный? — я, натужно дыша, поднимаю свой «корпус» с постели.

Артур не пускает:

— Куда ты собралась? Лежи.

— Я пойду, приготовлю чего-нибудь. Хочешь, яичницу? Или, может быть, кашу сварить? Я могу.

Он, уложив меня, хмыкает:

— Знаю, что можешь, — а затем добавляет таинственно, — Я заказал нам творожные сырники. Щас привезут!

— Когда это ты успел? — я трогаю мужнину грудь. В домашних штанах и футболке он такой настоящий, родной.

— Пока ты спала. Опять прозябала в своей мастерской до утра? — грозно хмурится он.

Я поджимаю губу:

— Не до утра, а всего лишь чуть-чуть посидела.

В дверь звонят.

— Это сырники. Щас будет завтрак! — бодрится Артур.

Он спускается вниз. А я продолжаю лежать. Моцарт дремлет у нас в изголовье. И всё-таки, как же я счастлива! Вот только… Надо спросить у Артура. Куда он дел этот букет?