Книга Любимая, прости! Я ухожу..., страница 81 – Мари Соль

— Ну, должны же они иметь свой собственный праздник? — смеюсь.

— Да, дойзны! — соглашается внучка.

— Вот и дедушка твой в этом году очень бурно отметил его, — изрекает бабуля.

— Вместе с бабушкой, Катенька, — сверю я Марину глазами.

Катюха, нахмурив малюсенькие бровки, произносит:

— А вы што, дуячки?

Татьяна так и валится со смеху. Гладит свекровь по плечу:

— Мам, пойду, чайник поставлю?

Проходя мимо меня, она бросает дочери:

— Катюнь, всё, слезай! А то дедушка старенький.

Издевается, значит? Женская солидарность, чтоб её…

— Не! — произносит Маринка, — Дедуля у нас молодой! И душой, и телом.

Я смотрю на неё, и мой взгляд говорит больше слов. Значит, теперь я в семье — нечто, вроде мишени? Все отметились? Ах, нет! Ещё же сын на подходе.

Собрав всю волю в кулак, выхожу покурить. Надо же как-то налаживать мост, что нечаянно рухнул?

Димка стоит, просто смотрит в окно. Покурил? Просто видеть не хочет! Я становлюсь рядом с ним. Достаю сигарету. Беру зажигалку. Профиль сына нахмуренный, очень суровый. Брови сдвинуты, как у меня. Рот поджат. Затянувшись впервые, я выдыхаю в форточку дым и молчу.

Под козырьком, прямо под нами, где окно упирается в стену, построили гнёздышко ласточки. Уж как Маринка переживала, когда мы стеклили балкон, что они улетят? Нам пришлось его сбросить, мешало. Но эти «строители» вновь прилетели. И теперь ежегодно весной зачинают детей. Любопытно, когда прилетят? Кажется, это в мае случается…

— Мать говорит, разводиться будете, — произносит сын жёстко.

Я сглатываю и опять совершаю затяжку:

— Сгоряча она, Дим. И я тоже. Бывает. Уляжется. Время нам дай.

Сын усмехается:

— Время!

Тот взгляд, что он мечет в мой адрес, исполнен и боли, и злобы. Я вспоминаю кулак, которым он накануне грозил. Неужели, ударил бы? Папку? По морде? Н-да, это бы точно разрушило мост окончательно. А так, надежда ещё теплится… Соберём по кирпичику, будет как новый.

— Дим, — говорю, — Я люблю твою мать. Ошибся, ну с кем не бывает?

— Со мной, — говорит.

«Доживи до моего возраста в браке, вырасти двух детей, да карьеру построй», — хочу я сказать ему, — «А вот потом уж посмотрим!». Да только язык не поворачивается такое произнести вслух. Ведь боюсь, вдруг и правда… случится?

— Дай-то бог, — выдыхаю, бросаю окурок в пепельницу, которой служит стеклянная баночка. Нужно закрыть, чтобы дым растворился, а не выходил. Что я и делаю.

На балкон выбегает невестка.

— Идёмте пить чай! — говорит.

Неужели, за стол пригласят? Я смотрю на неё вопросительно.

— Все идёмте, — добавляет она, — Моя мама вам торт испекла!

— В честь чего? — уточняю.

Татьяна в ответ пожимает плечами:

— Чтобы жизнь подсластить.

— Н-да, — отзываюсь. Охота спросить. А её папа-мама, они уже знают? Хотя, есть ли в том разница, знают они, или нет? Если Маринка захочет — узнают. А она, как я понял, желает весь мир известить.

На кухне Катюха уже извазюкалась в торте. Я опускаюсь на стул рядом с ней и беру её ручку.

— Это чьи пальчики грязные? — пытаюсь поймать.

Катюха хохочет и не даётся лизнуть ни один, оттого я весь в креме.

— Дедуська, дедуська, ну пеестань! — заливается смехом, когда щекочу.

Понимаю, как сильно соскучился. Не представляю себя без семьи, без неё. Никто не посмеет мне запретить с нею видеться! Никто. Ведь она — моя кровь, моя внучка. Она — часть меня. Оторвать, значит сделать больно не только мне, но и ей. Татьяна — мудрая женщина, она не станет использовать этих приёмов.