Книга Любимая, прости! Я ухожу..., страница 82 – Мари Соль

— А деда спортсмен у тебя! Он будет играть в баскетбол. Ты придёшь поболеть за дедулю? — вопрошаю у внучки. А если серьёзно, у всех.

Димка хмыкает. Таня вздыхает. Маринка глядит, изогнув одну бровь. Позже выскажет. Пусть! Скажет, что я манипулирую чувствами внучки? Это они мною манипулируют. А я лишь живу…

— Болеть это пьёхо, дедуська! — хмурится Катя. Я вытираю ей руки салфеточкой.

— Давай-ка с тобой поедим по-людски? Будем кушать торт ложечкой, как положено, — я кладу ей кусок на тарелку, отломив ложкой край, подношу его к ротику внучки.

Она с удовольствием ест. Второй я съедаю сам.

Женщины смотрят. Татьяна с печалью, Марина с укором. Теперь укоризна всегда в её взгляде. И куда мне деться от этого? Сможет ли Маринка когда-то иначе смотреть на меня?

— Правда, — бросаю, — Придёте? А, Тань?

Невестка оборачивается к сыну. Тот хмыкает едко, отводит глаза:

— Посмотрим, как сложится.

Значит, есть шанс, что придут? Я хватаюсь за эту надежду:

— Твой дедуля пробьёт трёхочковый. Будет стараться забить, — говорю.

— Как волк забивака? — не дождавшись торта, Катя снова берётся макать в него пальцы.

— Да, волчок, серенький бочок, — мне в этот раз удаётся поймать её ручку и облизнуть пару пальчиков в креме.

— Ай, дедуська! Нет! Не есь мои пайчики! Они не вкусные! — заливается внучка и крутится словно юла.

— Вкусные, мммм, — говорю, облизав, — Ещё какие вкусные!

Когда дети уходят, то я лишь киваю им вслед. Сам остаюсь на кухне. Слышу, как Маринка целует сына, невестку и Катю. Та громко кричит, недовольная тем, что придётся опять идти в шапке.

Когда Марина возвращается и принимается ставить тарелки в буфет, говорю:

— Я своим пока ещё не говорил ни о чём. Ну, ты же мать знаешь? Ударится в слёзы. Отец… Тоже будет не рад. Они Катю на лето ждут. Думаешь, Димка позволит?

Маринка спиной. Вижу только мелькающий нос.

— А почему не позволит? Они — его дедушка с бабушкой. И Катя их любит. Причём тут наш брак?

— Хорошо, если так, — я вздыхаю.

— Я тоже своей не сказала, — бросает она неожиданно. Имея ввиду свою мать.

Я не могу удержать тихий вздох. Вот и ещё один лучик надежды! Она не сказала, а значит, не хочет? Хотела бы, точно сказала. А что знает мать, то знает весь город. Доказанный факт.

— Скажу, как приедет, — добавляет Маринка, словно услышав мой хлипкий посыл.

Я усмехаюсь:

— Марин, что же мы натворили?

— Мы? — обернувшись ко мне с полотенцем в руках, она смотрит в упор.

— Ну, — я тушуюсь под пристальным взглядом, — Я! Прости. Это я натворил. Я готов искупить. Ты скажи только, как? Я всё сделаю. Хочешь…

«С работы уволюсь», — бросает подсказочку мозг. Ага, щас! Разбежался. Пускай эта дрянь увольняется. Да и вообще! Я не стану Маринку в детали посвящать. Откуда ей знать, что она — секретарь генерального?

— Не хочу, — отрезает Маринка. Беззлобно так, ровно. И опять принимается ставить посуду в буфет.

— А ты вообще не жалеешь, Марин? — неожиданно злоба берёт и обида. Такое чувство, что ей всё равно на меня, на развод, на измену.

— Жалею, — опять, всего одно слово. И всё. Догадайся, мол, сам.

— Понятно, — встаю. Не могу! Нарастает внутри раздражение. Нет бы, ударила хоть? Или вот эту, одну из тарелок разбила? Об стену, об пол, об меня…

В коридоре я вижу флакончик духов. Это — те самые! Боже… Она приняла их. Не выбросила? Я беру и вдыхаю. Пытаюсь припомнить: она пахнет также сегодня, или не так?