Книга Любимая, прости! Я ухожу..., страница 113 – Мари Соль

«И эту женщину я имел», — сладкая мысль не даёт мне покоя. Ведь она сейчас здесь? Так, зачем?

Я молчу, позволяя ей собраться с мыслями. Пускай сама начинает! Мы уже достаточно ссорились с ней. Сколько можно? Делаю чай, бросив в чашку пакетик, залив кипятком. Ставлю её рядом с Лидой. Себе тоже делаю.

Сев напротив неё, говорю:

— Есть печенье, достать?

Она коротко машет:

— Не надо. Борь! Я хотела сказать кое-что очень важное.

Моё сердце колотится так, что приходится громко шуршать упаковкой от сахара, чтобы его заглушить. Вдруг, услышит?

«Неужели беременна», — теплится мысль. Хотя! Будь это так, это была бы катастрофа. Но отчего-то мне хочется, чтобы она залетела. Сказала: «Я буду рожать. Я хочу этого ребёнка, даже если ты против».

— Слушаю, — тихо кивнув, начинаю пить чай.

Лида не пьёт, только руки озябшие греет. Тонкие пальцы с аккуратными ноготками, обхватывают чашку, смыкаются спереди. Я отвожу жадный, жаждущий взгляд. Эти руки дарили такой несравнимый восторг… Ах, если бы только лишь мне!

— Я расскажу по-порядку, иначе ты не поймёшь, — говорит, начиная рассказывать, — Он приставал ко мне ещё тогда, когда я только пришла, в первый раз. Но я тогда умудрилась его отшить! Не знаю, как. Просто, видимо, он на другую переключился. А теперь вот… Не знала, что он до сих пор меня хочет. Я думала, это прошло! Столько времени минуло. Только вот… Он заподозрил, что мы, ты и я, были вместе. Людская молва, чтоб её! Говорит: «Если так, то я его к чёрту уволю». Я стала протестовать! Заверяла его, что ничего между нами и не было. Только, мол, флирт, и не более. Ну, а он говорит мне: «Раз так, то тогда ты моя, я сказал». А потом…

Лида плачет, прижав подбородок к груди. Я не вижу её больших глаз, так как пряди волос заслоняют лицо от меня. Она ставит чашку на стол. Вытирает глаза рукавом, продолжает:

— В общем. Он принудил меня! Угрожал, что иначе уволит тебя. И меня заодно. И не будет карьеры нигде, так как все предприятия будут знать правду.

— К-то? — заикаясь, шепчу я в ответ. Хотя знаю его. Но хочу, чтобы Лида сказала.

Она поднимает глаза:

— Пётр Егорыч.

Я смотрю в её влажные большие глаза, и не могу поверить. Ведь только что я и сам чуть не уверовал в это. Но я поверил, что Лида… сама.

— То есть, у вас уже… было?

Она закрывает глаза, словно тошно, сглотнув, отвечает:

— В первый раз он меня изнасиловал. А потом пригрозил. И теперь я должна…

— Подожди! — говорю, выставляя ладони, — Ты ничего не должна! Ты же можешь уволиться, Лид?

— Не могу, — шепчет она, мучительно глядя.

И безумство, тоска, нестерпимая нежность к ней, тянут меня, как магнитом. Я подхожу к ней вплотную. Но, отодвинув стул прочь, опускаюсь на пол, на колени. Беру её нежные щёки ладонями:

— Девочка моя, ну, что же ты наделала? Ну, зачем, а?

Она тихо плачет и дышит отрывисто, всхлипами:

— Я просто хотела… Я просто боялась, что он может тебе навредить. Он был так взбешён! Мне пришлось ему сказать, что я ничего к тебе не чувствую, Боренька. Что я любила его, потому и ушла.

— О, боже ты мой, — не могу я поверить.

Её влага течёт по моим тёплым пальцам. В голове суета! Как же быть?

— Ты не должна…, - стиснув челюсти в бессильной злобе, бросаю, — Ты не должна была, Лид!

— А что мне было делать? — накрывает она мои руки своими, — Просто сказать ему: «Да, это правда»? Да, я любила, люблю и, наверное, буду любить Дорофеева? А вы, Пётр Егорыч, идите к чертям?