Книга Любимая, прости! Я ухожу..., страница 111 – Мари Соль

Уваров, взглянув на мою, говорит:

— Я такое не пью!

— Между прочим, это очень полезно, — я подвигаю к себе, а его, с чёрным чаем, толкаю поближе к тарелке.

Он, сытый и даже слегка оттаявший вроде бы, откидывается на стул. Тот скрипит. Пиджак он повесил на спинку, рубашка совсем не скрывает объём его тела. Мне как-то неловко быть с ним в одной комнате. Так близко, в подробностях видеть его. Но я не могу не смотреть! На лицо, кожа которого словно поверхность луны, вся неровная. На широкие губы, которые, мне кажется, не умеют улыбаться совсем. На ладони, держащие чашку, на взгляд…

— Могу я спросить и ещё кое-что? — я решаюсь.

— Рискните, — парирует он.

— Как давно вы знакомы с Алисой? — смотрю на него, ожидая ответ.

Уваров шумно вдыхает:

— С момента аварии.

— Как? — удивлённо шепчу, — Вы не знали о том, что она существует?

— Я знал, — отвечает, — Просто я соблюдал уговор.

— Какой уговор? — я пытаюсь понять.

— Это личное, — хмуро бросает.

«Ну, хоть как-то продвинулась», — думаю я.

— Как бы там ни было, — возвращаю себе деловитый настрой и сцепляю ладони в замок, — Вам необходимо прислушаться к просьбам Алисы. Она говорит, что в другой школе, где она раньше училась, у неё были друзья. Алиса имеет проблемы в общении, так что в чуждой среде замыкается и напрочь блокирует навык.

Уваров в ответ подаётся вперёд, опираясь на локти, роняет:

— Так разблокируйте его.

— Я пытаюсь, — киваю.

Он достаёт из кармана висящего сзади пиджака пачку сложенных купюр. И одну из них молча бросает на стол. Я понимаю, что тут — за меня, за него, да ещё чаевых выше крыши.

— Я сама могу за себя заплатить, — говорю и тянусь за сумочкой, висящей также на спинке.

Он хмыкает:

— Не сомневаюсь.

— И напоследок, — торопливо роняю, — Я бы хотела спросить, что именно вас беспокоит? Ну, в общении с Алисой. Отсутствие близости, невозможность найти компромисс, или же…

— Никакого общения нет, в том-то вся и загвоздка, — с неприятной усмешкой, прерывает меня «пациент».

— Как… Вы совсем не общаетесь с дочерью? — я пожимаю плечами, — В… таком случае я не смогу вам помочь.

— Я изначально ставил под вопрос уровень вашего профессионализма, — качает он головой. Издевается, гад!

— Вы не можете судить об уровне моего профессионализма. Вы меня даже не знаете! — защищаю себя.

— Мне хватило того, что я видел, — берёт он пиджак. Поднимается, снова заставив меня ощущать свой малюсенький рост и свою беззащитность.

— Зачем же тогда, позвольте спросить, — я тоже встаю, поправляю рукав, — Вы обязали меня разбирать ваш исключительный случай?

Слово «исключительный» я говорю преувеличенным тоном, специально. Ибо ничего исключительно тут нет! Есть отец, которому было плевать на то, что где-то у него растёт дочь. Есть дочь, которая, вероятно, понятия не имела о том, кто её настоящий отец. И теперь они вместе. Но порознь. У неё никого не осталось! У него? Я не знаю пока…

Уваров, подняв подбородок, глядит на меня сверху вниз. С его ростом быть выше во всех отношениях просто. И взгляд снисходительный ровно стекает по мне от лица и до самого пола.

— Ну, — пожимает плечом, — Что ещё можно взять с вас в расплату?

Я застываю на месте. Не зная, оскорбиться мне прямо сейчас и уйти. Или спросить у него: «А какие варианты?». Моё самомнение тут же сжимается в маленький гулкий комок. Он ведь только что чуть ли не прямо сказал, что и взять-то с меня больше нечего. Оглядел, сделал вывод. Что я… никакая?