Книга Гром в моем сердце, страница 80 – Юлия Четвергова

— Тогда беги, Веснушка. Беги и не позволяй сожалениям овладеть твоей душой, — хрипло шепчет Олег и склоняется к моим губам для поцелуя.

В последний момент я отворачиваюсь. Прячу лицо в изгибе его сильной шеи. Зарываюсь в нее холодным носом и буквально тону в личном запахе парня, который кутает меня с головой вторыми объятиями.

Кожа вдруг становится сверхчувствительной, реагируя на каждое касание Громова дрожью. Вместе с этим приходит осознание, как непозволительно близко мы находимся друг к другу. Во рту поселяется сухость. Дыхание спирает в груди, когда я отчетливо начинаю чувствовать его руки под своей джинсовкой.

— Мне некуда бежать, — голос звучит глухо и печально.

И этот контраст с тем, о чем мы говорим и с тем, о чем я думаю, взрывает мозг.

— Тогда я заберу тебя с собой, Веснушка. Только попроси. — Он прижимает меня сильнее. Еще ближе. Буквально вжимая в себя.

Словами уговаривает, но действиями кричит: «Не отпущу. У тебя нет выбора».

Сердце в груди сжимается от его слов и заходится неистовым ритмом. То будущее, о котором я так часто грезила, маячит перед глазами. Протяни руку — и вот оно. Бери!

Но…

— Нет, — трясу головой. — У нас нет и не может быть будущего. Ты любишь Лолу. Ты сам мне об этом говорил. Много раз! Ты просто играешь со мной. Когда я надоем, ты опять вернешься к ней. Или к какой-нибудь своей фанатке.

Я не знаю, зачем говорю все это. Не знаю, действительно ли так считаю, или это пагубное влияние моей старшей сестры. Но в груди болит и тянет, и я говорю все, как есть.

— Ника… — Он выдыхает горячий воздух мне в волосы. — Прости, что заставил тебя так думать. Прости, что использовал тебя в своей мести. Я уже говорил, что готов всю жизнь вымаливать у тебя прощение, если понадобится. Но давить тоже не собираюсь. Ты ничем не будешь мне обязана, если я заберу тебя с собой в город. Живи в моей квартире, сколько хочешь. Захочешь, я вообще съеду, — беззлобно усмехается Гром. Я не вижу, но слышу улыбку в его голосе, и от этого почему-то становится теплее.

Только спустя минуту я понимаю, что, оказывается, мои чувства — не мысленная метафора. Я успела замерзнуть и не знала об этом до тех пор, пока объятия Олега не начали сжигать.

— Отпусти меня, пожалуйста, — тихо прошу парня, смущаясь и краснея, как вареный рак.

Он отпускает, но нехотя. С видом недовольного кота, которого так и не покормили. Осталось только демонстративно отвернуться к стенке, поджать уши и пару раз шлепнуть хвостом по полу.

Представленная картина вызывает невольную улыбку. Но я тут же ее прячу, повернувшись к бывшему другу спиной.

— Я все видел, — бурчит Громов.

— И пожалуйста, — показываю ему язык.

Подскочив с бревна, устремляюсь сначала к речке, чтобы умыться от слез, а затем — к мольберту. Сорвав очередную черную кляксу, отправляю ее к остальному «кладбищу». В голове вертятся слова Олега. Не дают покоя. И, чтобы не думать о них прямо сейчас, я натягиваю новый холст, беру в руки палитру и кисть и начинаю бездумно рисовать.

Лазурный сплетается с малиновым, и они оба тонут в ультрамарине. Над ними, раскинувшись яркими лучами, то тут, то там появляются мазки морковного и золотого. В дальних углах притаился угольно-черный, не то выжидая момент, чтобы захватить всю картину, не то позорно прячась.